Иллюзия падения - Лия Аструм

в груду маленьких пазлов, которые больше не соберутся, сколько бы я ни старалась. Я была совершенно не готова к тому, что фундамент, что простоял десять лет под моими ногами, окажется столь хрупким, словно стеклянный.

Жалость к себе испаряется. Вектор лютой ненависти меняет курс. Всерьез рассматриваю вариант позвонить Лаи и приказать ему пристрелить эту суку к чертовой матери.

– Я убью ее! – высекаю я, ощущая, как под кожей штормом гуляет ярость. К ней и, что самое поганое, – к себе.

Эван улыбается мне, как ребенку, раскидавшему свои игрушки.

– Она свое уже получила.

– А мальчик? – вспоминаю, что у него может быть ребенок. От нее. – Что она несла про Томми на вечере у сенатора?

– Это провокация. Томас железно сын моего отца. Я спал с Розали один раз после пустыря. Тоже мстил. И пожалел.

Он все-таки спал с ней. После пустыря. На котором я чуть не свихнулась от ужаса, пока его били. По моей просьбе. Проклятье. Запускаю пальцы в волосы, жёстко сжимаю корни, стараясь затмить тянущую боль внизу живота.

Снова. Живот болит снова.

А Эван смотрит. Пронзительно. Будто выжидает. И от этого проникающего под ребра взгляда становится не по себе. Засевшая внутри скорбь по брату щемится по углам, съёживается, прячется за ребра, уступая место удручающей пустоте и… вине?

Весь мой воинственный запал улетучивается. Лопается, как мыльный пузырь, растворяя в образовавшейся тишине одно емкое наблюдение: я обвиняю Лейквудов, но, услышав от посторонних людей правду о Нике, я выбрала тихо ненавидеть. Молчать. Возможно, спроси я у Эвана напрямую, нам удалось бы избежать многих ошибок. Нет, я не простила бы и не поняла. По крайней мере, сразу. Но спустя время. Может, год, не знаю… Я смогла бы. Наверное.

Не выдерживаю зрительного давления и отхожу к окну. После моего удара стекло осталось целым, а вот телефон… Его детали хрустят под моей подошвой.

Безучастно смотрю на шумный город и не ощущаю вкуса жизни. Я устала. Я безбожно устала. Выгорела, как старая гирлянда. Или газета. Копаешься, копаешься в пожелтевших страницах, а нужного выпуска нет. Потому что не напечатали. И не напечатают никогда. Наши с Лейквудом линии жизни пересекаются в последний раз. И если еще час назад я бы убеждала себя, что это лучшее событие моей жизни, то сейчас этот факт звучит как погребальный марш по похоронам моей самой большой любви.

Обреченно утыкаюсь лбом в стекло, разглядывая с высоты тысячи горящих точек. Представляю, как в этой гостиной Эван сидит на диване песочного цвета, неторопливо пьет кофе и смотрит на неспящий Нью-Йорк. Его жена готовит им ужин или занимается йогой, а их ребенок, заливаясь смехом, носится по кругу, периодически залезая к папе на колени. Кто будет у Лейквуда – мальчик или девочка? Почему-то мне кажется, девочка…

Густое дыхание Эвана бьет в затылок, мурашит шею. Его острое желание коснуться гуляет вдоль лопаток. И у меня не осталось ни одной причины ему противиться.

Прикладываю ладонь к прохладной поверхности и, сгибая пальцы, оставляю вытянутыми лишь два: мизинец и указательный. Наш знак – особенный. Как и тот, кто его придумал. Я не люблю просить о помощи, и Лейквуд нашёл способ делать это без слов.

Прирученная душа гнала всех, а теперь пьяняще млеет от незамедлительного прикосновения теплой ладони. Эван гладит меня по голове, утешающе мягко, как маленького ребенка. Ребенка, совсем не по-детски бьющегося в агонии.

– Когда человек прыгает с крыши, он этого хочет?

Его рука в моих волосах замирает.

– Думаю, да.

– А когда он летит? Те две, три, десять секунд, за которые ничего нельзя поправить?

– Я не знаю, – голос Лейквуда натянут до предела. Аж звенит.

– Он хочет вернуться назад, наверх. Чтобы ветер трепал его волосы, чтобы смотреть вдаль и считать убегающие звезды. Он жалеет, что прыгнул.

Эван резко разворачивает меня к себе, взглядом требовательно ищет ответы.

– О чем мы говорим, Рио?

– Я только что узнала, что все еще лечу. Те пять секунд они не закончились. Они длятся до сих пор, все десять лет.

Встаю на носочки и приближаюсь к его лицу, все еще напряженному из-за моих суицидных метафор. Глупости, я никогда не совершу подобного.

– Я бы все отдала, чтобы оказаться на нашей крыше в Хартфорде.

– Чтобы спрыгнуть?

– Чтобы остаться.

С тобой.

Лейквуд растерян, встревожен и критически дезориентирован.

– Мы выросли, и крыши стали другими, – тихо отвечает он.

Улыбаюсь Эвану в губы. Горячие и чуть сухие. Острием языка мажу по нижней: блестящим следом влево-вправо, влево-вправо. Дразню, ведя ладонями по его крепким плечам, глажу выемку у основания шеи и запускаю пальцы ему в волосы. Густые и мягкие. Жадно тянусь к левому уху, целую любимую родинку и, прихватив зубами мочку, слышу шипящий выдох. Кончиком носа вырисовываю узор на виске Лейквуда и плачу. Почему, черт возьми, я плачу? Неконтролируемые слезы беззвучно текут по щекам от невозможности стать ближе. Ближе, чем собственная кожа.

– Рио, – Эван лихорадочно стискивает мою талию. Не понимает.

А мне хочется наверстать упущенное. Без игр, подстрекательств. Искренне и нежно. В последний раз.

– Ты мне нужен. Прямо сейчас.

Примыкаю к его груди, бурно вздымающейся из-за тарахтящего мотором сердца. Живого, волнующегося. А мое давно заглохло, притихло. Словно дождалось.

– Очень нужен… – В бреду рассыпаю касания, стараясь не упустить ни одной важной детали: обвожу контуры его лба, щек, подбородка, запоминаю каждую морщинку, ямочку, каждый лучик в уголках его тревожных глаз. Жадно лезу ему под футболку.

– Хочу тебя.

– Тише, Рио, – Лейквуд плавно обхватывает мою шею рукой, ласково скользит подушечками, усмиряя мой натиск. Кожа под его пальцами пылает и, судя по его мрачному взгляду, на ней остались отметины. – Прости, я не должен был…

Затыкаю его поцелуем. Мокрым, развязным, тягучим. Не хочу выяснений. Хочу насытиться. Хочу яростно сплетаться языками, вбирая запах кедра, кофе и сладкой жвачки.

Лейквуд не двигается, терпит, шумно дышит. А через три секунды прибивает меня к стеклу. Напористо сминает мои губы, заставляя захлебываться воздухом от шквального прилива возбуждения. Бессовестно и алчно вылизывает мой рот. Пожирает. Нетерпеливо дергает за завязку платья, решительно распахивает его полы и опускается на колени.

Эван касается моих щиколоток, движется вверх, игриво щекочет подколенные ямочки и мажет по тазовой косточке, задевая тонкую полоску белья. Меня плавит от количества ощущений. Его губы, его