Иллюзия падения - Лия Аструм

– Ты в себе? Я скажу, что тебе нужно.

– Нет. Уезжай.

– Эван…

– Я сказал, уезжай! – рявкаю я.

Монтгомери хмурится. Сверлит меня взглядом, полным категорического несогласия, безмолвно посылая «Друзья так не поступают», и ни хрена не торопится. Плюю на его упрямство. Сосредотачиваю всё внимание на Нике, снова нахожу пульс и, как мантру, отсчитываю священные удары, до ужаса боясь не услышать следующий.

На периферии друг обнимает моего брата, что-то тихо говорит ему, и, наконец-то переступив через свои принципы, делает то, о чём я попросил. Быстрым шагом доходит до машины, садится за руль и рассекает фальшивую безмятежность вечернего города гудящим мотором и визгом шин.

Наступает тишина. Густая и отчаянная, в которой каждый новый выброс крови мне мерещится слабее предыдущего. Подавшись вперёд, немного усиливаю нажим, опасаясь окончательно потерять ритм. Другой рукой задеваю густую лужу. Вязкая смесь измазывает пальцы, забивается в трещинки. Раскрашивает линию жизни, о длине которой не раз говорила Ариэль.

Твою ж мать… Рио…

– Отец был прав, – бормотание Реми, словно радиопомехи, мешает моим методичным подсчётам, не дающим сойти с ума. – Когда говорил, что я закончу за решеткой. Лучше бы я уехал в интернат. Тогда Ник был бы жив.

– Ник жив.

– Пока, Эван. Пока жив, – в его интонацию просачиваются слезы. – Ты видишь, сколько крови? Её так много… Она вся вытекла. Почти вся. А что внутри? А если он останется инвалидом? Не сможет ходить? – брат приходит в ужас от собственных предположений, садится на землю и, запустив пальцы в волосы, рвёт пряди. – Что, если он никогда не встанет, не сможет прыгать? Что, если… Я убил человека… Я снова убил человека… Я – убийца!

Сжимаю челюсти до полного онемения.

«Думай, Эван, думай».

Но адреналин, бегущий по венам, всеобъемлющий страх за жизнь Ника и набирающая обороты истерика брата путают мысли.

– Меня посадят… Отец не поможет. Он не поможет! Он сам закроет за мной решетку! – Реймонд хаотично размазывает слезы и карябает ногтями лицо. Из его носа начинает течь кровь вперемешку с соплями. Запоздалая реакция на незамеченный мной удар. Все-таки Ник его потрепал. – Сколько… Сколько мне дадут?

От года до десяти, в зависимости от обстоятельств дела и характеристики обвиняемого. С последним у Рема особенно плохо. Десятки приводов. Если отец не вмешается, по моим примерным подсчетам, ему дадут от трех до пяти лет.

– Я не знаю.

Реми криво улыбается, мгновенно распознавая ложь. А где-то вдалеке визжит сирена скорой помощи.

– Дерьмовый из меня Санта, – шмыгает носом и, обхватив колени руками, начинает раскачиваться. Вперед-назад, вперед-назад. Жуткое зрелище. – И брат я тоже дерьмовый. Прости меня, Эван. За Ника. И за маму тоже прости. Я не хотел… Я не специально, – невменяемо бормочет. – Вдруг у нас больше не будет времени…

Рывком встаю, молниеносно сокращаю расстояние до скорчившегося Реми и, схватив его за плечи, вздергиваю на ноги.

– Глубокий вдох, Реймонд. Прямо сейчас! – командую я.

Из-за моего напора он теряется. Учащенно моргает и весь трясется. Эта уязвимость дробит мою искусственную уверенность, но я не выхожу из авторитарной роли, понимая, что всего один неуверенный шаг добьет его окончательно. Заставит сорваться.

Брат тяжело сглатывает и, прикрыв веки, подчиняется.

– Молодец. Еще раз.

Послушно повторяет и, нервно заламывая пальцы, смотрит куда угодно, только не мне в глаза. Избегает.

Не настаиваю, дожидаюсь сбалансированного дыхания и, стараясь не задеть его разбитые губы, аккуратно стираю пятна крови с его дрожащего подбородка. Обхватываю ладонями лицо Реми и, удерживая его более осмысленный взгляд, уверенно чеканю каждое слово:

– А теперь слушай меня внимательно. Копы будут брать у тебя показания, и вот что ты должен им рассказать.

***

Торможу у крыльца особняка и, игнорируя опешившие взгляды охранников, взлетаю по ступеням. Пересекаю гостиную, движусь по коридору, ведущему в правое крыло резиденции, и бесцеремонно толкаю дверь кабинета. При моем появлении отец и шериф Тейт Морган, вальяжно сидящий в кресле через стол от него, замолкают.

– Прошу прощения, – для приличия бросаю я. – Мне очень срочно нужно с тобой переговорить.

Жду, пока лишний объект свалит, и стараюсь не зацикливаться на тяжелой атмосфере, которую источает мой отец.

– Буду ждать твоего решения, Чарльз. – Коп поднимается, по-дружески жмет губернатору руку и, окинув меня странным взглядом, ретируется.

Стою в центре комнаты, словно на эшафоте. Нет толпы зевак, но есть ледяной взгляд Чарльза Лейквуда, который сейчас больше напоминает предмет интерьера, не способный к эмпатии. А ведь я пришел сюда именно за ней.

– Сначала приведи себя в порядок.

Откровенная брезгливость и наждачный тон скукоживают мою веру в его лучшие качества до размеров мушки.

– Выглядишь, как крестьянин, зарубивший свинью.

Вспыхиваю, но держу гнев в узде, не собираясь тратить время на ругань и тем более на абсурдное переодевание.

– Уверен, шериф тебе уже доложил. Николас Бейкер сорвался с крыши. Он – брат Ариэль. Ему требуется пересадка печени и триста тысяч долларов. Я не прошу безвозмездно. Я прошу в долг. Верну сразу же, как получу доступ к трасту.

– Сорвался, значит, – сквозь равнодушные черты отца просачивается тихая ярость. – Или ему помогли?

Я далеко не глуп, но сейчас ощущаю себя самым безмозглым созданием во вселенной, не способным сообразить, что легенда с упущением очевидных улик и банальной логики не прокатит перед людьми, варящимися в котле уголовного права не один десяток лет.

– Не понимаю, о чем ты…

Глухой удар кулаком по столу мгновенно сметает все мое притворное удивление.

– Ты меня за идиота держишь? – подавшись вперед, рычит отец. – На теле парня следы борьбы, разбит нос. Или ты хочешь сказать, что он упал лицом вниз, а затем перевернулся? Ты пробовал двигаться с разорванными органами и пробитой головой?

– Отец, хватит, я…

– Ты пробовал, я тебя спрашиваю?

Никогда не видел у него таких жутких глаз. Они прибивают меня к полу, сканируют. А главное – они все знают.

– Нет.

Отец пытает меня неизвестностью. Долго. Целую минуту, за которую уже можно было сделать пару необходимых звонков. Но нет. Даже после выматывающего молчания он не спешит помогать. Лезет в ящик стола за сигарой и, ловко срезав у неё кончик, поджигает. Силюсь вспомнить, когда он в последний раз курил. Кажется, после смерти матери.

Затяжка. Две. Три.