Иллюзия падения - Лия Аструм

таким честным десять лет назад? – зло усмехнувшись, останавливаю видео. Не могу его ни видеть, ни слышать. – Ты должен был сразу мне все рассказать! Почему ты не сделал этого? – обвинительно давлю я.

– Я боялся…

— Чего? — срывающимся голосом требую я. Меня начинает трясти. — Чего, черт возьми, ты боялся, Эван?! — до хруста пальцев стискиваю корпус его телефона. — Что я напишу заявление на Реймонда? Если и так?! Разве никому неизвестная девочка могла бы противостоять вам?!

Я даже на том пустыре не решилась сказать ему правду — признаться, что знаю об их вине. Боялась, что тогда моей семье не будет жизни в Хартфорде. Что губернатор начнёт видеть в нас угрозу!

Эван не реагирует. Не раскаивается и не опровергает. Потому что знает, что я не представляла для них опасности. И эта собственная незначительность будит во мне нечто звериное.

– Отвечай, Лейквуд! – взбесившись, ору я и с размаха швыряю телефон в окно. – Отвечай мне сейчас же! Чего ты боялся, твою мать!

Я не хочу мириться с узнанным. Отказываюсь. Радикально. И кажется, снова реву. И бью Эвана. Ярость не хочет иссякать, выплескивается бешеными толчками в виде ударов, шлепков пощечин.

Лейквуд перехватывает мои руки, удерживает, заставляя фокусировать взгляд на его лице.

– Мои страхи были более эгоистичными, Рио. Я боялся потерять тебя.

Замираю. А через секунду вырываюсь из его хватки и отступаю.

«Боялся потерять».

Мутно и противоречиво. Мозг отказывается признавать собственную ошибку, не может поверить, что все было зря. Перебирает эмоции и хватает ту самую, за которую еще можно зацепиться, обвинить, противопоставить в ответ. Доказать, что картина «Эван Лейквуд – главный злодей» все еще висит на стене.

А последний штрих на шедевре оставила Розали Лейквуд.

Вспоминаю, как столкнулась с ней на выходе из больницы. Она воспользовалась моим уязвимым положением: оскорбляла, называя меркантильной дрянью, шипела, обещая натравить на мою семью свою охрану и искалечить мне жизнь. Я была в таком раздрае, что пропустила мимо ушей все ее угрозы. Все, кроме одной.

– Я ему не мачеха, глупая ты девка. Ничего не замечаешь? Присмотрись, – Розали демонстративно поправляет волосы. Густые. Рыжие. Как у меня. А еще глаза. Они зеленые. Как у меня. Мы одного роста и похожего телосложения. Никогда об этом не думала…

– Все верно, милочка, – стерва надменно вздергивает подбородок. – Эван – мой. А ты – фикция. Жалкая копия, к слову, неухоженная и невоспитанная. Я даже слегка разочарована. Он запутался, считает, что наши отношения обречены. Но Чарльз не вечен…

– Так боялся, что спал со своей мачехой? Это ведь она, да? Твоя первая любовь, – сипло вытягиваю из себя каждое слово. Насильно, мучительно. На пустыре было также. Только там еще плескалась надежда, которую всего одним стыдливым взглядом Лейквуд потопил окончательно.

– Мне было четырнадцать, а Розали – двадцать один, когда отец привел ее в наш дом. – Эван напряжен настолько, будто намеревается прыгнуть с большой высоты. Только не за эйфорией, как у любителя экстрима, а за плохими воспоминаниями, от которых пришло время избавиться окончательно.

– Она сразу завоевала мое расположение. Мачеха искренне интересовалась моей учебой, любила те же фильмы, что и я, саркастично шутила и заразительно смеялась. Я считал ее классной ровно до первой дрочки в душе на ее светлый лик, – сухо усмехается Лейквуд. – Я тогда здорово испугался. Сначала из-за того, что болен, а потом – что об этом узнают. Стал больше времени уделять брату, друзьям, даже записался на дополнительные занятия в школе, чтобы как можно позднее возвращаться домой и не сталкиваться с ней. Розали пыталась поговорить, выяснить причину, но я всегда уходил, убегал. А через год я впервые напился. Спасибо Брейдену и коньяку из бара его отца. Я еле до дома дополз и ошалел, увидев в своей спальне мачеху.

От догадки о сути продолжения во рту взрывается вкус желчи.

– Я почти не сопротивлялся, пока она стояла на коленях. Более того, я этого хотел. Я помню, что хотел. А утром… утром я до последнего надеялся на пьяную фантазию. Теория рассыпалась вместе с засохшей на животе спермой и прилипшим к ней рыжим волосом.

Мерзкие подробности словно паутиной опутывают мой мозг. Злость отступает. Тошнота становится ощутимее, распирает пищевод, выплескиваясь в рот горько-кислой слюной.

– Я возненавидел себя. Стыдился отца и брата. Не мог смотреть им в глаза и в зеркало. Мне все время казалось, что я грязный, и приходилось часами сидеть в душе, чтобы стать идеально чистым. Ведь когда я чистый, никто не знает, что я сделал. Друзья встречались с девчонками, занимались сексом, а я не мог. Меня трясло от близости, от женских волос. От рыжих я впадал в панику и сидел на успокоительных, чтобы не бежать блевать при виде Розали.

Откровенность Эвана еще и таким безразличным тоном напрочь срывает крышу. Окунает в кучу дерьма, заставляя представлять и проживать каждый из моментов вместе с ним.

– Я промучился два года, прежде чем нашел психотерапевта. Теоретические стратегии помогали, но для максимального эффекта нужна была практика. Доктор много месяцев убеждал начать общаться с девушкой и желательно с рыжеволосой. И буквально через неделю после этого сеанса я увидел тебя. Тогда я не думал о морали. Мне было восемнадцать. Я хотел быть нормальным, быть как все. Не чувствовать себя ущербным.

Грудь полощет чистым огнем. Тело колотит от вращающейся карусели памяти. Слухи о нем, мои личные наблюдения. Все обретает другой смысл. Чудовищный.

– Я торопился сблизиться с тобой, чтобы вылечиться ускоренным курсом и совершенно не думал о последствиях. А ведь они были, Рио. Ты и сама знаешь, должна знать, чувствовать. Тогда я не понимал, тогда мне казалось, что все происходило постепенно. Но это не так. Я влюбился в тебя. Сразу. С первого взгляда. Или жеста. Или слова. Это сложно объяснить. В тот момент, когда ты обхватила своими тонкими пальцами прутья решетки, облизала губы и фыркнула что-то оскорбительное в мою сторону, я пропал.

Меня ломает. Хочу закрыть уши, не слышать, не знать. Хочу, чтобы замолчал, и в то же время не останавливался.

– Я начал нечестно, Рио, но эта беспринципность привела меня к тебе. В моей жизни было много аморальных поступков, но именно об этом я ни разу не жалел.

Картина мира все же падает. Срывается со стены и превращается