Иллюзия падения - Лия Аструм

привязанности отнять последнюю надежду у невинного подростка. Невольно вспоминаю фильм, который мы смотрели с Ариэль два дня назад. Эта ненормальная любит ужасы, и всю киноленту мужчина с дочерью убегал от монстра. Рио размышляла, что было бы с нами, явись к нам это чудище, и пришла к выводу, что раз папа есть только у меня, то и выжил бы только я.

Я смеялся.

Сейчас, глядя в безжалостные глаза Чарльза Лейквуда, я мучительно больно тону в жестокой реальности. И больше не смеюсь.

Папы нет. Остался только монстр.

– У меня с Бейкером одна группа крови, – заявляю я.

Ник полчаса расписывал, какой он уникальный, благодаря своей группе крови – четвёртой отрицательной. А потом я столько же ржал, глядя на его физиономию, когда выяснилось, что я такой же «уникум».

– Мне восемнадцать, а значит, помешать мне стать его донором ты не сможешь. Открою сбор, продам машину, обращусь к друзьям. Я спасу его в любом случае! Только я потеряю время, а ты – мое уважение. Ты действительно хочешь этого, папа? – у меня язык заворачивается от этих слов, липнет к небу. Я боюсь услышать бесповоротное «нет», окончательно убедиться в беспощадности человека, которого, несмотря на все его весомые недостатки, я очень сильно люблю. – Я сделаю все, как ты скажешь. Не ослушаюсь, клянусь. Даже если решишь отправить Реми в интернат. Только помоги!

Отец зол. Катастрофически. Или арктически. По крайней мере, взгляд острый, как убийственный лед. Склоняет голову к плечу. Размышляет. Не торопится. Словно испытывает.

– Я не ошибся, сын. Из тебя выйдет превосходный политик, – и в своей раздражающей манере, оттененной милостивым снисхождением, вкрадчиво добавляет: – Хорошо, Эван, убедил. Я помогу.

Глава 21

Настоящее время. Нью-Йорк

Ариэль

Рассказ Эвана звучит фоном, тонет в потоке уличного ветра, свистящего из динамика. Родная фигура бежит по крыше, ловко огибая препятствия, а я мазохистски ставлю видео на повтор, снова и снова останавливая за микросекунду до срыва. Жадно рассматриваю каждый пиксель изображения с моим братом. Дёрганым, нервным, но живым.

Мне требуется двадцать семь перемоток, чтобы собрать всю свою волю и досмотреть до конца. Дойти до страшного кадра, на котором рука Лейквуда безнадёжно пропахивает воздух. В груди дерет так, словно под рёбра поселили крысу, и она старательно пытается прогрызть себе путь на свободу. Больно. Жутко. До немого вопля и кровоточащих глаз. Их хочется вынуть из глазниц и промыть. Стереть увиденное. Очистить историю.

– Отец обманул меня, – в голосе Эвана столько разочарования, будто он только сейчас окончательно удостоверился в истинном ублюдстве родного папаши. – Он и не планировал мне помогать, а я был слишком молодым и наивным, поверив ему на слово. Первые два часа задержки я всё ещё надеялся, ходил по пятам за врачом, названивал отцу, веря в его сказочную проблему, которая вот-вот решится. Но, заподозрив неладное, я приехал домой и всё понял по его лицу. Он знал, что я не успокоюсь, а потому соврал. Николас умер через четыре часа; за этот срок всё, что я смог сделать, – это продать Camaro и открыть сбор среди моих друзей.

А я за этот срок не сумела сделать ничего. Ничтожный отрезок, на протяжении которого я каждое мгновение с ужасом ждала лишь одного – времени смерти.

– Я понимаю, что всё выглядело заговором, – Лейквуд не останавливается, чуть спешит, словно всю жизнь ждал шанса выговориться. – Но я никогда в нём не участвовал. Я никогда бы умышленно не причинил вреда твоему брату. И не из-за тебя, Ариэль. А потому что он тоже был мне дорог.

И вроде можно возразить, оспорить. А не хочется. Воспоминания об их «высоких» отношениях невольно выстраиваются в цепочку: борьба за выбор телеканала, дикий ржач над невероятно тупыми шутками и постоянное препирательство, давно переставшее таить враждебность.

«Не командуй, Лейквуд, ты не в своём дворце! Ладно, согласен, зерновой кофе вкуснее. Какое нахрен “спасибо”, ты спишь с моей сестрой! Платонические отношения? Ну ты и трепло, я видел гандон! В смысле, “сам ты гандон”?!»

А рождественский подарок Эвана… Мы всей семьёй не упускали шанса посмеяться, что у Николаса – отношения с кроссовками. Он каждый вечер пялился на них влюблёнными глазами, затем тщательно протирал и утаскивал в свою комнату.

– Не знаю, остался бы Ник жив, если бы в тот день я сказал отцу правду. Возможно, тот блефовал, возможно – нет. Тогда я считал Чарльза Лейквуда мразью; после стольких лет моё мнение о нём не сильно поменялось, но я стал лучше понимать его мотивы. Он хотел защитить семью. Скорее всего, отец не стал бы сажать Реми. Вероятно, он планировал его продавить, шантажом отправить в интернат, изменить его жизнь. Теперь правду мы не узнаем, – его голос разбитый, выжжено тусклый.

Всё, во что я верила, распадается. Новые образы наслаиваются, наводя сумбур в отяжелевшей голове, а проклятое видео продолжает крутиться, как сжеванная пластинка. Видео, на котором мой брат кричит на Рема и первым бьет Лейквуда, бросается в драку. Ник всегда был взрывным. Но я полагала, что эта черта служит топливом. Что она зажигает, побуждает, мотивирует. Что она приведет его к победе… а не к гибели.

Реймонд виноват. И вроде нужно возненавидеть его, а не выходит. Прислушиваюсь и не нахожу в себе даже ростка этого мощного чувства. Я растратила его все. На не того человека.

В переносице жжет. Я мысленно провернула десятки вариантов событий, разобрала до микроэлементов. Обвинила всех. В фантазиях изничтожила каждого. Но я не думала, что Эвана обманули. Что он стал жертвой манипуляций своего прогнившего отца.

Не дает покоя мысль, что все могло быть по-другому. Если бы Лейквуд признался мне…

“То что, Ариэль? Что бы ты сделала? Я нашла бы деньги и донора! Но ведь ублюдочный губернатор все равно мог помешать, задержать операцию. Я увезла бы брата в другой город. А пережил ли бы он дорогу? Я не знаю…”

И теперь никогда не узнаю. В этом Эван прав.

– Долгие годы я ломал голову, насколько я плохой человек, – продолжает свою исповедь Лейквуд. – Ответа я не нашел, но я хочу быть честным. Я поступил бы также. Я бы спас Реми, за одним исключением – я рассказал бы тебе правду. Всю и сразу. Прости меня, Рио.

– Честным? – резко вскидываю голову. – Что же ты не был