Вершитель хаоса - Марина Адлер

Лизоглот издает еще один звук, похожий на смешок.

— Доброта? — спрашивает он. — Ты говоришь о доброте? Я потерял всю доброту давно, Шляпник. Потерял её, когда потерял свет, дом, когда потерял всё и всех...

Но несмотря на слова, Лизоглот все равно делает шаг в мою сторону.

— Представься, маленькая смертная, — приказывает он, склоняясь так близко, что волосы разлетаются от его порывистого дыхания.

— Я я Элис Харрингтон, — отвечаю, запинаясь. Лизоглот выглядит почти как чудовище. Это пугает. Сильно пугает.

— Элис? Ты наша Элис? – шепчет он гораздо мягче мое имя, словно молитву.

Я уже открываю рот, чтобы возразить, но встревает Шляпник:

— Возможно. Мы не уверены, — отвечает он и тут же подмигивает мне, чтобы помалкивала.

Огромная рука Лизоглота поднимается к моему лицу, шершавые худые пальцы начинают изучать его. Аккуратно, так, что и не подумала бы. Тяжелый вздох вновь вырывается из его носа. Он убирает руку от меня и взмахивает ей. Дверь, которая висела на одной петле, медленно открывается полностью под невидимой властью этого древнего существа.

— Два дня, — говорит он, и его голос звучит как приговор. — Я дам вам два дня по новому порядку отсчета. Называйте как хотите то, во что превратилось время. Две луны. Не больше. После этого вы должны уйти.

Шляпник смотрит на меня, и вздыхает.

— Два дня — это всё, что нам нужно, — говорит он. — Вполне достаточно.

Мы входим в хижину Лизоглота.

Внутри она выглядит намного больше, чем снаружи. Стены из черного дерева возвышаются высоко, словно мы находимся внутри огромного ствола. На полу лежат шкуры животных, которые когда-то наверняка были красивы, но теперь выглядят старыми и потёртыми. В углах стоят огромные сундуки, покрытые пылью и паутиной. На стенах висят картины — портреты летающих существ, которые когда-то жили в Лощине. Их крылья светятся на холстах, словно те до сих пор живы. Но слой пыли быстро дает понять, что это лишь отпечаток прошлого, запечатленный в рисунках.

Лизоглот ведет нас в комнату, где стоит огромная кровать, сделанная из черного дерева. Рядом с ней стоит стол, на котором лежат разные предметы — книги, свечи, старые свертки.

— Здесь ты будешь спать, — говорит Лизоглот, указывая на кровать. Его голос звучит как голос человека, который не привык быть вежливым, но пытается быть таким. — Мартовский Заяц, помоги ей.

Мартовский Заяц тут же подходит ко мне и начинает помогать снять повязку с руки. Его маленькие лапки дрожат, но он работает аккуратно, осторожно. Соня жмется ко мне, сидя на плече и помогая справиться с болью. Шляпник садится в кресло у окна, которое в этой комнате хотя бы имеет стекла. Лизоглот в это время приносит чашу с похожей зеленой жидкостью, какую ранее накладывал на мою рану Заяц.

— Это лекарство, — говорит хозяин Лощины. — Оно замедляет яд. Не лечит, но замедляет. Это всё, что я могу предложить тебе Элис.

— Спасибо, Лизоглот, я очень признательна.

Великан не отвечает, только кивает. То ли кажется, но на его лице проступает гримаса боли.

Мартовский Заяц наносит лекарство на мою руку, и я чувствую, как холод начинает отступать. Боль становится менее острой. Он накладывает новую повязку, и его маленькие лапки работают с такой нежностью, что я чувствую, как слезы начинают катиться по моим щекам.

А еще я чувствую себя очень слабой. Мышцы не слушаются, голова кружится, в глазах темнеет. Я пытаюсь встать, но ноги не держат. Шляпник тут же вскакивает и пытается придержать за плечи. Все смотрят на меня слишком обеспокоенно. Я знаю, что это значит. Но Лизоглот как раз воремя возникает перед нами с чашкой воды.

— Пей, — приказывает он, и его голос звучит как голос врача, который видел много пациентов и знает, что нужно делать.

Я пью воду, и она холодная, свежая, как будто ее только что достали из источника. Вода помогает, но я всё равно чувствую себя так плохо, что едва могу держать чашку в руках.

Шляпник помогает мне лечь и сам садится на край кровати. Смотрит со смесью беспокойства и печали, сжимает мою руку и только сейчас ощущаю, как холодна моя ладонь в сравнении с его.

— Если бы мы остались в моем доме, — говорит он тихо, — то тебя бы уже не было в живых. Яд распространялся бы слишком быстро. Но здесь, в Лощине, время движется иначе. Здесь ты будешь жить. – Повторяет он уже то, что слышала, но эти слова опять успокаивают.

Я смотрю на него, и мой разум начинает отключаться. Всё кружится перед глазами, и я чувствую, как сон начинает поглощать. Последнее, что я вижу перед тем, как закрыть глаза, — это лицо Шляпника, его глаза изучают меня с такой надеждой, что сердце невольно сжимается в груди от печали.

И потом — только тьма.

Глава 28. Зеркала памяти

Я падаю в сон, словно в пропасть без дна.

Сначала там только мрак, но потом мрак начинает светлеть, приобретая оттенки серебра и голубого мерцания. Я вижу узкую дорогу, которая ведет прочь из клиники через лес. Асфальт, мокрый от недавно прошедшего дождя, блестит под светом фар. По обе стороны от дороги тянутся деревья, их ветви почти переплетаются над головой, создавая тоннель из листвы. Небо над нами серое, но не угрожающее. Просто серое, какое обычно бывает в Лондоне осенью.

Сидя на заднем сиденье машины, прижимаясь к окну. Мама сидит рядом со мной, её рука лежит на моем колене. Папа за рулем, его глаза прикованы к дороге, но я вижу улыбку в уголках его губ. По радио играет песня — старая, знакомая, та самая, которую мы все любили петь вместе. Не хватает только Алекса. Он ждет дома.

«Don't stop me now, I'm having such a good time...» — поет Фредди Меркьюри, и я слышу, как мама начинает подпевать, её голос мягкий и нежный.

Присоединяюсь к ней, и мой голос звучит почти беззаботно. Папа тоже начинает петь, его баритон смешивается с нашими голосами, создавая гармонию, которая кажется совершенной. Это воспоминание. Я знаю это. Но оно кажется таким живым, таким реальным, что позволяю себе просто насладиться им.

«I'm a shooting star leaping