Убей любимых - Л. Э. Харпер

Я тяну вниз, оно падает. Гипсокартон осыпается вокруг крючка, который я приделала кое-как. Поблагодарив себя прошлую за лень, я принимаюсь оборачивать полотенце вокруг левой руки. Выиграю себе немного времени до прибытия помощи. Левая рана болит сильнее и кажется глубже. Я правша и сделала этот надрез первым. Он-то и опасен, через него и утекает моя жизнь, с каждой красной каплей.

Я слаба. Обе руки надсадно вопят, пока я наматываю хлипкую ткань от запястья до локтя. Не знаю, вышло ли достаточно туго. Каждый раз, как я натягиваю ткань, мышцы изнемогают от напряжения.

Я завершаю свое дело. Не слишком хорошо, но может и помочь.

Теперь начинается настоящая битва. Я выскальзываю из ванны на кафельный пол, бесформенным существом выбираюсь из первичного бульона, хватаясь за шанс на жизнь.

Брызги темной жидкости пятнают пожелтевшую затирку. Холод керамической плитки обжигает кожу. Все болит.

Но я герой, и я могу справиться с болью.

Ванная комната, по счастью, крошечная. Спасибо тебе, дерьмовая однушка в 50 квадратных метров жилой площади. Я подгибаю колени и сворачиваюсь в позе эмбриона, заполучив немного дополнительной высоты над полом. Вытягиваю правую руку как можно дальше, не обращая внимания на то, как что-то рвется вокруг раны.

Мои деревянные пальцы шарят по фаянсу. Цепляются за телефон.

Он ускользает из мокрой хватки и катится в раковину. Грохоча в моих полных звона ушах громче пушечного выстрела.

На меня обрушивается отчаяние. Я пытаюсь вдохнуть и не могу. Мои легкие будто сдуваются. Дыхание такое поверхностное. Я не могу сосредоточиться. Нет кислорода.

Но я герой, и мне нельзя сдаваться.

Я подползаю ближе, скользя ногами по ледяной, сырой плитке. Полотенце краснеет. Приторно-сладкий запах крови вызывает тошноту.

Я приподнимаюсь, сгорбившись на коленях. Голова вот-вот лопнет, она одновременно готова улететь к потолку и якорем рухнуть на пол. Меня ведет в сторону, щека ударяется о фаянс. Я приваливаюсь к фанерной стенке шкафа, зато теперь мне хватает высоты. Моя правая рука скользит в раковину и смыкается на телефоне.

Сжимая телефон, я снова сворачиваюсь в комок. Это положение требует меньше энергии. Все тело съеживается вокруг моего сердца, сберегая остатки тепла.

Я касаюсь экрана. Телефон не реагирует. Слишком влажно. Пальцы скользкие от крови. Жидкость растекается по блестящей черной поверхности.

Из моего горла вырывается жуткий звук, нечто между безмолвным воплем и безнадежным всхлипом. Сколько времени утекло с тех пор, как я проснулась? Минута? Час? Мне кажется, что прошла вечность; каждый быстрый удар сердца отмечает столетие страданий.

Но я герой, и спасение в моей власти. Я выполнила задание. Нашла святой Грааль. Легендарный предмет, способный спасти мир, наконец у меня в руках.

Соберись. Думай.

– Сири, – хриплю я.

Веки у меня трепещут, пульс снова подскакивает – но я не могу сказать, что это неприятное ощущение, потому что в ответ на мой хрип загорается экран. – Позвони девять-один-один.

Истекая кровью, скорчившись на полу, я жду. Ужас подступает.

Потом – долгожданное, такое тихое, будто это игра моего воображения:

– Девять-один-один, что у вас случилось?

– Кровотечение, – бормочу я.

Большего мне не осилить. Голосу не хватает громкости, но телефон, который я уронила в лужу, лежит близко к моим губам.

– Где вы находитесь? – шепчут издалека.

– Астория.

Какой-то неразборчивый треск. То ли я отключаюсь, то ли оператор. Подозреваю, что я.

– Бродвей и двадцать третья, – уточняю я, втянув в спущенные легкие столько воздуха, сколько могу.

Человек на другом конце линии моей жизни что-то спрашивает. Я не слышу. Возможно, у меня просят указаний – сведений, необходимых, чтобы меня спасти. Просят адрес. Что-нибудь.

– Квартира шесть-эйч, – озаряет меня.

Потом, как никогда уязвимая, я добавляю:

– Не вешайте трубку. Побудьте со мной.

Слышится что-то похожее на согласие. Может быть, мое точное местоположение отследят по телефону. Я хочу сказать больше, но энергия у меня иссякла.

Тени надвигаются.

Я сгибаю левую руку, сдавливая рану. Правая рука сжимается над липким левым локтем – жалкое подобие жгута. Полотенце промокло. От вытекшей крови или от воды на полу? Я не знаю.

Тьма наползает, сужая мое затуманенное поле зрения. Голова раскалывается, пульсирует, кружится.

Я делаю все, чтобы продержаться, но мое тело сдает. Попеременно приходя в себя и теряя сознание, я из последних сил надеюсь, что помощь уже в пути. Что мне удалось изменить свою концовку.

Из этой надежды расцветает понимание, мягкое и прекрасное, словно розово-золотая заря.

Мое желание измениться и выжить всегда крутилось вокруг других: семьи, друзей, любимых персонажей. Конечно, это благородная причина оставаться в живых, но я никогда не задумывалась о том, чтобы постараться ради себя.

Необъятная часть меня считала, что жизнь ничего не стоит. С таким трудно бороться. Одна, под удушающим весом этой веры, я была обречена на поражение. Я могла держаться лишь до тех пор, пока боль и стремление сбежать от нее меня одолеют.

Но теперь, когда мои шансы на выживание тают с каждой потерянной каплей крови, меня переполняет одно желание. Сияет в моей груди, прижимаясь к сердцу.

Я хочу выжить. Не ради кого-то, а ради себя. Потому что я хочу большего от жизни. Потому что заслуживаю лучшего.

Этого простого желания может оказаться достаточно, чтобы все изменить.

Такова моя последняя мысль перед тем, как меня уносит тьма.

Глава 33

Учитывая все обстоятельства, я недурно справляюсь со смертью.

Никаких истерик, криков и визгов. Вообще ничего. Просто огромное пустое ничто, как я всегда и подозревала.

Принять свою безвременную кончину легче, чем мне казалось. В великом «затем», в потустороннем мире, нет никаких ощущений. Моя боль ушла. Эмоций тоже нет, так что я не могу как-то оценить ее отсутствие. Не могу радоваться тому, что мои страдания закончились; не могу оплакивать смерть своего будущего, своих возможностей, своих мечтаний – всей жизни, которую прожила бы, если бы не сделала того, что сделала.

Впрочем, это не настоящее ничто, верно? Я все еще необъяснимым образом способна к сознательному мышлению. Сознательным оно почти не воспринимается, но вот они: идеи и слова, оформляющиеся во мне на глубинном уровне.

Я мыслю. Значит ли это, что я жива? Или я просто попала в какую-то особую разновидность ада, где обречена висеть в бесконечном небытии, запертая в собственных мыслях на веки веков?

Я вздрагиваю, представив это, и понимаю – я могу вздрагивать. Я могу чувствовать. И я чувствую себя… плохо.