Месть и любовь травницы - Эмма Серсанд

Мы ехали, Цзинлэй то и дело оборачивался ко мне, в его глазах было столько счастья, что я не могла не улыбаться в ответ.

Но не успели мы отъехать далеко от ворот дома, как дорогу нам перегородила толпа.

Женщины, наши служанки, все, с кем мы успели познакомиться, гостьи, приглашенные на свадьбу и просто горожанки, прибежавшие на звук свадебной музыки – по обычаю требовали выкуп за проезд.

Они смеялись, кричали, размахивали цветущими ветками и требовали денег и сладостей.

Цзинлэй, не теряя достоинства, велел своим людям раздать монеты и сладости.

Но толпа не расходилась, требуя ещё.

Тогда он встал в повозке и прочитал стихотворение про то, как он готов отдать всё, что у него есть, лишь бы поскорее завершить путь и вернуться в дом со своей женой.

Это вызвало новый взрыв смеха и аплодисментов, и дорога перед нами наконец освободилась.

Мы двинулись дальше.

Объехав несколько улиц, мы повернули обратно к дому отца.

Когда показались знакомые ворота усадьбы Шэнь, внутри всё сжалось от волнения.

Это был тот же дом, из которого я вышла сегодня утром, но теперь я возвращалась в него совсем в другом статусе… как жена.

Слуги снова расстелили передо мной полотнища ткани, чтобы я сошла с повозки, не касаясь земли. Цзинлэй подал мне руку, и мы вместе вошли во двор.

Там уже стоял шатёр из синей ткани, его ещё называли «шатёр ста сыновей».

Это был обычай, пришедший от северных кочевников, который прочно вошёл в жизнь знатных семей города.

Шатёр был украшен лентами и цветами, внутри уже горели свечи и пахло благовониями.

На полу лежали циновки, а в центре стоял низкий столик с угощением.

Место для этого шатра было выбранно гадателем как «счастливое»

Омыв руки в одной чаше, мы поклонились предкам — сначала моим, потом его, встали лицом друг к другу, и старый жрец, одетый в тёмно-синий халат с вышитыми золотыми знаками, поднял руки и объявил:

— Небо и земля да будут свидетелями! Предки да благословят! Жених и невеста, склонитесь перед Небом и Землёй!

Сердце в моей груди билось прерывисто, Цзинлэй тоже волновался, но его теплый взгляд немного успокаивал меня.

— Склонитесь перед предками! — тем временем провозгласил жрец.

Мы поклонились снова.

— Склонитесь друг перед другом!

Когда мы выпрямились, он улыбался краешком губ, а глаза блестели.

Женщины, стоявшие вокруг, начали бросать в нас деньги, фрукты и сладости, приговаривая:

— Счастья вам! Богатства! Сыновей и дочерей! Долгой жизни!

Я засмеялась, когда в меня попала горсть фиников, Цзинлэй заслонил меня собой и тоже рассмеялся. Монеты звенели, падая на пол, сладости рассыпались по циновкам, в воздухе витал сладкий запах сушёных фруктов и цветов.

Нам подали одну чашу с рисом и мясом. Жрец объявил:

— Отныне вы будете делить одну пищу, один кров, одну жизнь. Ешьте из одной чаши!

Мы ели по очереди — сначала я, потом он.

Рис был рассыпчатым, мясо мягким и пряным, я чувствовала, как тепло разливается по телу.

И наконец нам подали две половинки тыквы-горлянки, соединённые вместе красной лентой.

Жрец перевязал наши запястья красной нитью и соединил их, а мы стояли так, связанные, чувствуя, как бьётся пульс друг у друга.

Вино было настоянным на лепестках персика и показалось мне очень сладким, я все еще ощущала его вкус во рту, когда жрец отрезал по небольшой пряди наших волос и связал их вместе красной нитью.

Наши волосы соединились навсегда, как и мы теперь.

Я смотрела на Цзинлэя поверх веера, как и положено, прикрывая лицо и тогда он улыбнулся и прочитал последнее стихотворение:

— Луна не должна прятаться за облаками, цветок — за листьями. Покажи мне своё прекрасное лицо, моя госпожа, ибо я не могу больше ждать.

Я медленно опустила веер…

Глава 64

Пир продолжался до глубокой ночи.

Главный зал усадьбы был украшен нашими стараниями, как и подобает на свадьбе знатного рода.

Стены затянули красным шёлком, расшитым золотыми иероглифами «счастье» и «долголетие».

С потолка свисали гирлянды из живых цветов: пионы, персиковые ветви и жасмин. Их аромат смешивался с запахом благовоний из бронзовых курильниц.

На столах горели свечи в красных подсвечниках, их пламя отражалось в лакированной посуде и серебряных кувшинах.

Столы ломились от яств.

На больших блюдах лежали жареные поросята, запечённые в меду, и целые рыбы, фаршированные пряными травами.

Рядом стояли миски с тушёной бараниной, приправленной имбирём и корицей, и блюда с паровыми пирожками, из которых шёл горячий пар. Сладкие рисовые лепёшки с орехами и мёдом, засахаренные фрукты, сушёные финики и грецкие орехи — всё это заполняло столы, и гости с удовольствием брали то одно, то другое.

Вино лилось рекой.

Слуги разносили кувшины с рисовым вином, настоянным на цветах сливы, гости поднимали чаши одну за другой.

Музыканты играли на флейтах, барабанах и струнных инструментах – их музыка наполняла зал радостью.

Гости смеялись, пели песни, рассказывали истории. Кто-то читал стихи, кто-то танцевал, кто-то просто сидел и наслаждался вином и обществом.

Я видела, как отец улыбается, сидя рядом с нами. Он поднял чашу и сказал:

— Сегодня я отдаю свою дочь в руки человека, которого знаю с детства. Я знаю, что он будет беречь её. И я знаю, что она будет счастлива.

Цзинлэй встал и низко поклонился отцу.

— Я клянусь, — сказал он, — что буду защищать её до последнего вздоха. Она — моя жизнь.

Я смотрела на них обоих и чувствовала, что в моей жизни наконец-то всё было правильно.

Всё было так, как должно быть.

Сяо Мэй стояла за моей спиной, держа в руках веер и платок, готовая подать их по первому знаку.