Самый (худший) лучший муж - Ольга Белозубова

— Тсс... Слушай.

Я так и не произнес ни слова. Первое время не понимал, чего она от меня хочет и что мне слушать, если вокруг тишина, а Элина закрыла глаза и подняла лицо, подставляя его солнцу, зажмурилась от удовольствия и улыбнулась своей открытой, счастливой улыбкой.

Я неспешно изучал ее взглядом, не боясь быть застигнутым врасплох, вместо того чтобы закрыть глаза, однако минут через пять и сам наконец немного расслабился и откинулся назад, опираясь на ладони.

А-а, чем черт не шутит. Закрыл глаза и... сначала не произошло ничего. Однако спустя минуту на меня обрушился целый мир, который я и не замечал в суете рабочих дней.

Пение птиц. По руке ползет какое-то насекомое, скорее всего муравей. Чуть поодаль речка неспешно несет свои воды. Где-то вдалеке крик детей, а еще запах свежескошенной травы. Дальше — аромат шашлыков из ресторана неподалеку.

Я помню то ощущение после прогулки — словно моя батарейка зарядилась на максимум.

Элина открывалась, показывала, как все может быть, и уже тогда предлагала мне целый мир — себя. А я не взял, как слепой дурак отмахивался, словно она надоедливый комар.

Теперь бы и рад взять, да вот только Элина держится на почтительном расстоянии, не подпуская к себе. Как та самая груша, которую нельзя скушать. И я потихоньку схожу с ума от нашей близости, потому что быть рядом и не касаться оказалось чертовски сложно — намного сложнее, чем находиться порознь.

Ничего, я подожду. Она обязательно оттает, когда поверит, что я настроен серьезно и решительно. Так? И хоть порой мне кажется, что это не произойдет уже никогда, я упустил все шансы, я все равно не сдамся. Однажды крепость падет, не может не пасть.

Вскоре мы приходим на место, и я расстилаю плед, а потом жестом фокусника достаю из корзины припасы и раскладываю их на бумажную посуду.

— Что это? — интересуется Элина и ведет носом.

Вижу, что она проголодалась, и мне это на руку. Достаю тару с пастой.

— А теперь вашему вниманию представляется крем-паста с креветками от всемирно известного повара Марка Вильмана!

— Чего-о-о? — округляет глаза Элина. — Ты сам делал, что ли? Да ладно!

— Сам, — гордо приосаниваюсь.

Дома, если честно, попробовать не успел, потому что опаздывал к Элине, но наверняка получилось вкусно. По крайней мере на вид вполне ничего и пахнет отлично.

— Помочь?

Я качаю головой. Беру хлеб, намазываю крем-пасту на кусок и протягиваю ей.

Достаю из корзины термос с чаем и разливаю его по бумажным стаканчикам.

Элина стоически ждет, пока я сделаю бутерброд и себе, а потом мы чокаемся чаем и одновременно откусываем бутерброды с пастой.

Я начинаю бодро жевать, однако делаю это все медленнее, пока мое лицо не вытягивается окончательно. О господи, какая восхитительная гадость... Элина сидит напротив с таким же выражением лица.

Угостил на свою голову! Ну кретин ведь, почему не догадался попробовать дома?

— Марк, кхм, кхм, ты что, не почистил креветки, прежде чем молоть их в блендере?

Я уныло вздыхаю и качаю головой. Нет, разумеется. Решил, измельчатся и так, в конце концов, креветки были не такие уж и большие.

Посолить тоже не догадался.

Успеваю расстроиться вконец и вдруг слышу хихиканье Элины. Оно становится все громче, и вот она уже заливается смехом, хлопает себя ладонью по коленке.

— Ой не могу, всемирно известный повар. Аха-ха! Ну, хоть чаю попьем на природе.

В конце концов ее энтузиазм передается и мне, и мы смеемся уже вместе.

В какой-то момент Элина резко серьезнеет и кладет ладонь мне на колено.

— Спасибо, Марк.

— За что? — удивляюсь я. — Это ведь невкусно.

— За попытку, — все так же серьезно продолжает она.

А я замираю и боюсь даже пошевелиться, чувствуя тепло ее ладони. Пусть полежит там подольше.

Дожил, блин, радуюсь обычному прикосновению, как прыщавый школьник.

Я перевожу взгляд на ее руку, и Элина словно очухивается и резко ее отдергивает.

Ну вот, взял и все испортил. И как это у меня так мастерски выходит?

* * *

Элина

Ну почему именно женщины рожают? Какая жуткая несправедливость!

У меня ощущение, словно я огромный арбуз на ножках, и с каждым днем становлюсь все больше.

— Я сильно поправилась, — бухчу я, разглядывая себя в зеркале в приемной клиники.

— Есть немного, — улыбается Марк.

— Эй! — Я стучу его кулачком по плечу, и он улыбается еще шире, поднимает ладони в примирительном жесте:

— Я пошутил, пощады!

То-то же.

— Элина, ты точно не хочешь знать?

Я сразу понимаю, о чем он, ведь сегодня мне будут делать очередное УЗИ.

Нет. Мы с ним уже обговорили этот вопрос: решили не узнавать пол ребенка. Ну, точнее я-то уверена, что будет малышка, почувствовала это сразу. Только вот ощущения к делу не пришьешь, скоро узнаем, права ли я.

— Пойдем?

Марк протягивает руку, я беру его под локоть и мы идем в кабинет к врачу.

Он вообще носится со мной, как с писаной торбой. Приятно. Порой мне даже кажется, что он меня любит, но если бы любил, так бы и сказал, верно? А он молчит как партизан на допросе. Значит, не любит.

К тому же меня подспудно преследует безотчетная тревога: что, если ему надоест, и он оставит меня одну? Как надолго хватит его прыти? Что, если он вообще рядом только потому, что я беременна?

Когда до кабинета врача остается буквально несколько метров, я вдруг застываю как вкопанная и ошарашенно шепчу:

— Стой!

Марк поворачивается ко мне, и я вижу его испуг.

— Все в порядке, — машу рукой, — ой! Дай ладонь.

Марк протягивает свою ладонь, и я прикладываю ее к своему животу в том месте, где только что толкнулся малыш.

— Чувствуешь?

Мы замираем, и я вижу на лице Марка целую гамму эмоций. Тут и страх, и интерес, и благоговение. В следующий миг он бледнеет. Господи, главное, чтобы в обморок мне тут не хлопнулся. Ох уж эти мужчины.

— Ого, — в итоге восхищенно выдает Марк, когда чувствует толчок. — Какой силач! Или силачка.

Я вижу, с какой неохотой он убирает руку, и вдруг мне в глаза бросается кое-что странное. Я хватаю его ладонь и начинаю рассматривать. Что это за ссадины и синяк под правым безымянным пальцем? Да и в целом кожа будто стала грубее. Странно.

— Что это?

Такое бывает, когда мужчина работает руками, но это ведь не про Марка, он же тяжелее ручки, ну,