Самый (худший) лучший муж - Ольга Белозубова

— Понимаете, я раздобыл кое-какую информацию, инициировав несколько месяцев назад целое расследование, о чем и сообщил вашей матери. Думал, она расскажет вам, но раз нет, считаю своим долгом сообщить самостоятельно.

— Что случилось? Что вы раздобыли?

— Дело в том, что Элина Епанчина, точнее ее отец, ну, и она сама тоже, потомки тех самых Епанчиных. Я провел немало времени в архивах, чтобы узнать это. Много месяцев заняли разные запросы и уточнения, но теперь известно точно, информация верная.

Эдуард Германович с таким пиететом произносит «тех самых Епанчиных», что я невольно проникаюсь.

Однако мне приходится напрячь мозг, чтобы вспомнить хоть что-то, в конце концов, все эти пляски вокруг аристократов надоели мне давным-давно, и я не слежу, кто там кому кем приходится и насколько благороден.

— Выходит, ее семья... простите, Марк Антонович, благороднее вашей.

На этом самом месте я уже не сдерживаюсь и бессовестно смеюсь в голос.

Вот так да. Я бы отдал половину своего состояния, лишь бы увидеть лицо матери в тот момент, когда ей об этом сообщили. Жаль, пропустил такое эпохальное событие!

Эдуард Германович еще какое-то время рассказывает о Епанчиных.

— А как давно мать знает?

Эдуард Германович отвечает, и я провожу в уме нехитрый подсчет: выходит, родительница «успокоилась», как раз когда узнала о возможном родстве Элины с теми самыми Епанчиными. Невероятная женщина! Получается, она не свыклась с моим выбором, а просто вынужденно приняла его только потому, что Элина все-таки удовлетворила ее требованиям? Хотя мои разговоры с ней наверняка тоже помогли. Я не устаю каждые пару недель напоминать ей о том, что Элина под моей защитой.

— Но звоню я совсем не поэтому, Марк Антонович. Дело в том, что несколько часов назад я стал невольным свидетелем громкой ссоры Дарины Воронцовой и вашей матери. Я и не припомню, когда ваша матушка так повышала голос. И среди прочих звучало имя Элины. Они умолкли, как только я вошел, но лучше быть начеку, потому что Дарина вскоре умчалась в весьма раздраженном состоянии, бросив напоследок фразу «я этого так не оставлю».

Я благодарю Эдуарда Германовича и кладу трубку.

Стою в полной прострации и чувствую, как внутри все холодеет.

Совсем не вовремя эта новость... Тревога за Элину вцепляется в горло цепкими лапами. Ладно, я все равно рядом, а вечером отвезу любимую домой и съезжу к матери — пусть приструнит свою подопечную, иначе та будет иметь дело уже со мной. Хотя... к матери я съезжу в любом случае — не смогу отказать себе в таком удовольствии в свете новых данных.

Впрочем, поговорю и с Дариной. Пусть хоть одна из них попробует навредить Элине, я их в порошок сотру. Обеих.

М-да, даже не знаю, как Элина сама отреагирует на новость о том, что тоже благородных кровей. Наверное, как и я, — никак. Надо будет сообщить на днях. Сегодня не стану, не хочу портить день таким сюрпризом.

Я возвращаюсь в дом и застаю Лизу у выхода.

— Я все рассказала и показала, дальше вы уже сами, хорошо? Мне пора.

Внучка Эдуарда Германовича прощается и выходит, и мы с Элиной остаемся наедине.

Она смотрит на меня каким-то долгим странным взглядом и молчит.

— Может, выпьем чаю? — прерываю неловкое молчание я.

— Можно, — пожимает плечами Элина. — Пойдем.

Мы проходим на кухню, и я присаживаюсь на барный стул.

Элина разводит руками:

— Только я не знаю, где тут заварка и кружки. Ладно, найду сейчас.

— Заварка в верхнем ящике справа, кружки левее.

— Ты и это знаешь? — округляет глаза Элина.

— Разумеется, я ведь это все покупал и рассовывал по ящикам.

— Э-э-э...

Ну да, ну да. Я потратил на этот дом столько вечеров, что сбился со счета.

Все должно было получиться идеально, так, чтобы Элине понравилось. Ей же понравилось? Она пока что ничего не сказала.

Закипает чайник, и я вижу, как Элина кладет в свою кружку одну, две... черт, три ложки сахара...

Ей настолько не понравился дом? Мое настроение ухает вниз, словно с высокой горки.

— Совсем не понравился дом? — глухо спрашиваю я.

— С чего ты взял? — искренне удивляется Элина.

— Ну как же... сахар. Три куска или ложки, если все кошмарнее некуда.

— Марк, — расплывается в улыбке любимая, — у тебя устаревшая информация. Я в последнее время жуткая сладкоежка, поэтому теперь просто люблю сладкий чай. А дом мне очень, очень нравится. Он просто невероятный!

Элина бормочет под нос что-то еще, обходит столешницу и двигается ко мне. Неужели это то, что я думаю? Сердце стучит так, что начинает звенеть в ушах. Сработало? Неужели поцелует?

И тут звонит ее телефон, будь он неладен.

Элина достает его из кармана и хмыкает, однако отвечает.

Ровно через пару секунд сильно бледнеет, цепляется левой рукой за столешницу и включает телефон на громкую связь.

—... не получится! — верещит Дарина Воронцова, я сразу узнаю ее голос.

— Что ты имеешь в виду? — ледяным тоном интересуется Элина.

— Марк с тобой только потому, что ты все-таки аристократка, хоть и не знаешь об этом. Не веришь, спроси у Елизаветы Карловны. И ты носишь его ребенка-аристократа, иначе он бы с тобой так не носился. Не была бы беременна, вообще бы не подошел к тебе. Помяни мое слово, как только ты родишь, он заберет ребенка, а тебя бросит!

— Ах ты тварь, — реву я не своим голосом, отбираю телефон у Элины и сбрасываю разговор. — Она врет, Элина, это полная чушь!

Элина пятится, в ужасе округлив глаза, и мотает головой.

А потом вдруг покачивается и начинает оседать на пол.

Глава 44

Элина

Всему свое время.

Позвони мне Дарина несколько месяцев назад, когда я только узнала о беременности, а Марк еще не успел прийти ко мне и убедить, что не собирается отбирать ребенка, я бы, может, ей и поверила.

А теперь лишь прихожу в ужас от осознания того, насколько гадкими и гнилыми внутри могут быть люди.

Все-таки волнение в моем положении дает о себе знать, потому что голова вдруг резко кружится, а в следующий миг я оказываюсь в объятиях Марка. Ну, как в объятиях — он сидит на полу на коленях, обнимает меня левой рукой, а правой немного трясет за плечо, отчего моя голова немного трясется в такт.

— Эй, последние мозги вытрясешь, — слабым голосом пытаюсь пошутить я.

Марк издает такой громкий вздох облегчения, что мне невольно становится неудобно за то, что так его напугала своим полуобмороком.

— Элина, — с тревогой