Запретная месть - Аймэ Уильямс

— Принимаете посетителей? — тихо спросил он. Я взглянул на Елену, и она кивнула.

Маттео и Белла вошли в палату; Белла катила коляску с близнецами. Я услышал, как у Елены перехватило дыхание при виде мирно спящих пятимесячных младенцев. Она прижала ладонь к губам и слезы брызнули из глаз, когда она увидела детей, которых помогла спасти, но с которыми ей так и не довелось встретиться.

Я вернул Стеллу Елене и занял позицию у её кровати, включив все защитные инстинкты на максимум. Хотя Маттео и объединился с нами против Энтони, я не был уверен, на чем мы остановились теперь, когда угроза устранена. Вернулись ли мы к вражде, к изгнанию и власти дона?

Маттео откашлялся, выглядя необычайно неловко.

— Люди Энтони окончательно отвернулись от него, — сообщил он нам. — Сливают улики по другим операциям, другим преступлениям. Они в отчаянии пытаются доказать, что не имеют с ним ничего общего.

Елена расслабилась, привалившись ко мне, но я не сдвинулся ни на дюйм. Напряжение в комнате было таким, что могло остановить сердце.

Белла переступила с ноги на ногу, глядя на Елену и Стеллу с выражением, которое я не мог до конца разгадать.

— Ты привезла своих малышей, — прохрипела Елена.

Белла кивнула, её карие глаза наполнились слезами.

— Я подумала… — Она тяжело сглотнула. — Я подумала, что близнецам нужно познакомиться со своей кузиной.

Эти слова повисли в воздухе, словно робкая надежда. Елена издала звук, нечто среднее между всхлипом и смехом, и вдруг Белла шагнула вперед — осторожно, чтобы не разбудить детей, но не в силах больше оставаться в стороне.

— Я скучала по тебе, — прошептала она, присаживаясь на край кровати Елены. — Боже, как же я по тебе скучала.

— Прости меня, — всхлипнула Елена. — За всё…

— Я знаю. — Белла осторожно обняла её вместе со Стеллой. — Теперь я понимаю. Понимаю, что такое выбор без выбора. Что значит выбрать любовь вместо традиций.

Мы с Маттео переглядывались через палату, и груз прожитых лет давил на нас обоих. Здесь было слишком много прошлого, слишком много шрамов, которые не затянутся лишь потому, что этой ночью мы сражались на одной стороне. Его плечи были напряжены, словно он и сейчас ждал удара.

Я кивнул в сторону Елены и Беллы, которые всё еще плакали и обнимались.

— Не переживай, — сухо сказал я ему, — от тебя я слез не жду.

Его смех вышел резким и он прорезал эту эмоциональную атмосферу.

— Я бы и не ждал от тебя такого проявления человечности, Марио.

Слова должны были уколоть, но теперь в его тоне слышалось нечто иное — меньше яда, больше усталости. И всё же я ощетинился.

— Слышать это от дона, который изгнал собственного брата, — верх иронии.

— И всё же ты здесь. — Взгляд Маттео скользнул к Стелле. — Сделал меня дядей.

— Ну да. — Я неловко переступил с ноги на ногу. — Это не совсем входило в планы.

— С тобой никогда ничего не идет по плану. — Но в его голосе теперь слышалось почти что веселье. — Тебе всегда нравилось вставлять палки в колеса моим точным схемам.

— Кто-то же должен был сбивать с тебя спесь, — парировал я.

Мы погрузились в неловкое молчание, наблюдая, как Елена осторожно передает Стеллу Белле. Момент казался хрупким, словно одно неверное слово могло разрушить всё, что мы построили этой ночью.

— Она красавица, — наконец произнес Маттео охрипшим голосом. — Похожа на Елену.

Я с облегчением выдохнул.

— Слава богу. Не думаю, что я бы вынес сходство с Энтони Калабрезе в женском обличье.

— Она в любом случае симпатичнее тебя, — его губы дрогнули.

Я уставился на него в недоумении.

— Это всё, что ты смог придумать? Тебе сколько лет? Двенадцать? Господи, Маттео, тебе лечиться надо.

Наша перепалка теперь казалась странной, словно мы надели старое пальто, которое стало мало. Мы уже не были теми, кем прежде — до изгнания, до Елены, до того, как дети изменили всё.

Я наблюдал за тем, как Белла баюкала Стеллу; мои защитные инстинкты боролись с неоспоримой правильностью этого момента. Она наклонилась, с нежной улыбкой изучая черты моей дочери.

— Добро пожаловать в семью, малышка, — тихо сказала она, а затем посмотрела на меня: — Вы оба.

Эти слова ударили по мне сильнее любой пули. Признание со стороны семьи, которую я когда-то пытался уничтожить, значило больше, чем я мог осознать. Рядом со мной Маттео подошел проверить близнецов; его движения были уверенными и привычными, когда он поправлял их одеяла. Я вспомнил насмешливый голос Джузеппе: «Дети делают тебя слабым. Семья делает тебя уязвимым».

Но видя брата с детьми, видя, как естественно он вжился в роль отца вопреки яду Джузеппе, я понял, как сильно ошибался наш старик. Маттео не стал мягким — он никогда им не был. Он стал сильнее, обретя цель за властью и контролем.

— Никогда не думал, что будет так, — негромко произнес Маттео, не глядя на меня. — Ты, я и наши дети — все вместе.

— Да. — Я откашлялся. — Видимо, мы оба научились парочке новых вещей.

— Вроде того, чтобы не пытаться тут же убить друг друга? — фыркнул он.

— Маленькими шажками, брат. — Слово «брат» непривычно соскользнуло с языка — не ощущалось неправильным, просто давно не практиковалось. — У нас есть время.

Глядя на Елену и нашу дочь, на Беллу с близнецами, на брата, который предпочел семью традициям, я наконец понял, что такое истинная власть. Она не в крови, не в территориях и не в железном контроле. Она в любви. В семье. В том, чтобы стать лучше той тьмы, что тебя породила.

Джузеппе учил нас, что сила рождается из того, что ты готов разрушить. Но он ошибался в этом, как и во многом другом. Настоящая сила — в том, что ты выбираешь защищать, в семье, которую строишь сам, а не в империи, которую получаешь в наследство.

И видя свою дочь на руках невестки, видя заботу брата о своих детях, я знал: мы все выбрали нечто более мощное, чем традиции.

Мы выбрали любовь.

ЭПИЛОГ

ЕЛЕНА

Часовня ДеЛука была всё так же прекрасна, как я её помнила — всё то же изящество старого света и тщательно выверенная мощь. Полуденный свет струился сквозь витражи, отбрасывая яркие, словно самоцветы, тени на мраморные полы, видевшие поколения семейных церемоний.

Но на этот раз я шла по этим священным залам