Запретная месть - Аймэ Уильямс

В свои четыре месяца наша дочь была воплощением ангельского совершенства. Тёмные ресницы веером лежали на пухлых щечках, ротик был слегка приоткрыт во сне. Глаза и нос ей достались от меня, но в линии челюсти угадывался Калабрезе — хотя, когда Марио смотрел на неё, я видела лишь любовь и ни следа тех сомнений, что могли нас разлучить. Её волосы превратились в мягкие тёмные кудряшки, не поддающиеся укрощению; из-за этой черты Марио шутил, что она унаследовала его упрямый нрав, пусть и не его гены.

Я рассматривала изысканные цветочные композиции вдоль каменных стен часовни — белые розы и лилии выстилали путь к купели, их аромат смешивался с запахом векового ладана и свечного воска. Изящные стеклянные вазы ловили цветной свет, рассыпая радуги по пышным букетам белых гортензий и гипсофил.

Всё было именно так, как я планировала: каждая деталь безупречна для особенного дня моей дочери.

— Семьи подтвердили приезд, — сказала я Марио, переходя в режим организатора и мысленно сверяясь со списками. — Витуччи, О'Конноры, даже Калабрезе, хотя кузены Энтони прислали свои извинения.

Их отсутствие говорило о многом — это было публичное признание того, что любые биологические притязания, которые Энтони мог бы выдвинуть из своей федеральной тюрьмы, не имели веса против семьи, которую мы выбрали.

Марио подошел ближе, и я не смогла сдержать улыбки, передавая ему Стеллу. Меня не переставало удивлять, как этот опасный человек преображался рядом с нашей дочерью. Всё его тело смягчалось, когда он баюкал её; эти смертоносные руки становились невероятно нежными, когда он поправлял одеяльце. От нежности в его глазах, когда она прижималась к нему во сне, щемило сердце — этот мужчина выбрал стать её отцом во всём, что действительно имело значение.

— А Маттео? — спросил он, хотя мы оба знали, что его брат первым принял роль крестного отца. В этом вопросе чувствовался вес — свидетельство того, как осторожно восстанавливался мост между ними.

— Уже спорит с Беллой о том, разрешат ли близнецам помогать нести свечу, — ответила я, и теперь в моей улыбке светилось искреннее тепло. Четыре месяца осторожного примирения растопили большую часть льда между нами, хотя некоторые шрамы, возможно, никогда не заживут окончательно.

Я провела рукой по крестильному платью, разложенному на скамье неподалеку — изящное белое кружево и шелк, которые носили поколения детей ДеЛука. То самое платье, в котором всего несколько месяцев назад была Арианна, хотя у Джованни было своё отдельное, как диктовала традиция для близнецов ДеЛука. Старинная ткань была невероятно мягкой под моими пальцами, она несла в себе груз истории и семьи — истории, частью которой теперь станет наша дочь, признанная и обретенная благодаря любви, а не крови.

Солнечный свет окрасил крестильное платье Стеллы в самоцветные тона. Старинное кружево ловило отблески рубинов и сапфиров, превращая мою дочь в живой шедевр. Она отдыхала на руках у Маттео, уставившись ему в лицо с той особенной сосредоточенностью, которая появлялась у неё при изучении кого-то нового. Крошечный кулачок был крепко зажат во рту, и слюнки мочили безупречный наряд, видавший поколения церемоний ДеЛука.

Маттео держал её с неожиданной нежностью; его привычно суровое лицо смягчилось — таким я видела его только рядом с Беллой и собственными детьми. В своем черном костюме он выглядел величественно, как и подобает дону, но в том, как он баюкал Стеллу, было столько трепета, что я едва сдержала слезы.

— Постарайся не залить слюнями дядю Маттео, маленькая звездочка, — пробормотал Марио, и я заметила тень улыбки на губах его брата.

Белла стояла рядом в качестве крестной, сияя в бледном розовом шелке, её глаза светились гордостью. Она поправила непослушные кудри Стеллы, и моя дочь ответила беззубой улыбкой, заставив семьи одобрительно зашептаться.

— Твоё обаяние, — прошептала мне Белла, и на мгновение меня захлестнуло осознание того, какой путь мы проделали: от предательства до этого мига чистой радости.

Священник начал благословение; звуки латыни разливались по часовне, подобно музыке. На передней скамье девятимесячный Джованни сидел совершенно неподвижно на коленях Бьянки. Его крошечный костюм точь-в-точь повторял отцовский и в малыше уже проявлялась врожденная стать ДеЛука. Рядом с ними Арианна возилась со своей матерчатой книжкой, не желая смиряться с тишиной церемонии. Она выронила книжку и потянулась к Стелле с восторженным визгом, отозвавшимся эхом от древних камней.

— Тише, Ария, — прошептала Бьянка, но при этом улыбнулась своей младшей сестренке.

Я поймала взгляд Марио через мраморную купель и увидела на его лице ту же неистовую гордость, что чувствовала сама. Его рука покровительственно покоилась на резном краю купели; смертоносные пальцы нежно касались векового камня. С той же нежностью он относился к нашей дочери, и плевать на гены.

— Кто представляет это дитя пред Богом? — произнес священник.

— Мы, — ответил Марио, и в его голосе чувствовался весь груз осознанного выбора, который важнее крови. По рядам пробежал шепот признания — самые опасные люди Нью-Йорка приняли этот ответ.

Стелла почти не отреагировала на святую воду, коснувшуюся её лба: она была слишком занята изучением сверкающего распятия над алтарем.

— Стелла Мария ДеЛука, — провозгласил священник. Я вспомнила себя много лет назад — девочку, наблюдавшую за светскими крестинами. Та девочка и представить не могла, что будет стоять здесь, рядом с Марио ДеЛука, а их дочь будет благословлена семьей, которая когда-то его прокляла. Наше будущее теперь строилось не на манипуляциях, а на истинной силе.

— Да защитят её Бог и все святые, — официально добавил Маттео, и в его голосе прозвучало искреннее тепло, когда он вернул мою дочь отцу.

Я смотрела на свою обретенную семью: Маттео и Белла с близнецами, Шиван, выглядящая непривычно, но присутствующая на задней скамье, Данте, замерший у входа, сияющие Марко и София Ренальди. Эти люди сражались на нашей стороне. Они выбрали развитие вместо застоя.

Стелла потянулась ко мне из рук Марио, и я прижала её к себе, вдыхая сладкий младенческий запах. Я прежняя не могла и мечтать о таком счастье, о чувстве принадлежности. Об этой семье, построенной на выборе, а не на крови.

После церемонии я привычно скользила среди гостей в особняке, наблюдая, как смешиваются наши миры. В бальном зале звенели тончайшие венецианские бокалы с золотой каймой, слышался смех и разговоры. Но я больше не была просто организатором мероприятий или светской львицей, играющей в чужие игры. Я заслужила свое место в