Фредерик - Алиса Бастиан

не считала это возможным. Наверное, потому что не принимала в расчёт то, что доктор Ч. способен оказаться реальным человеком, а не просто самодовольным жаждущим психиатром, которого можно и нужно соблазнить, — таким он был в твоей голове почти с самого начала. Ты не принимала в расчёт то, что у этого мужчины действительно может быть сердце.

Тебе просто не приходило в голову, что ты можешь по-настоящему понравиться кому-то, кроме твоей запертой в лечебнице преступной любви.

Тебе тем более не приходило в голову, что кто-то, кроме него, может взять тебя за руку и коснуться твоей души. А именно это сейчас и произошло.

Пусть на секунду, но произошло.

— Да, — улыбнулась ты через силу. — Всё нормально.

Ложь.

Он внимательно смотрел на тебя (надо же было так дёрнуться, как дура, мысленно выругалась ты), и, пока он не сказал или не сделал чего-нибудь ещё, ты спрятала руки под стол, положив их на колени. Конечно, от него это не укрылось.

Фредерик мучился полминуты, прежде чем признаться себе и сказать правду тебе:

— Я не очень… Не совсем… Пожалуй, совсем даже не умею говорить о… — он запнулся, ты видела, как тяжело ему даются слова. Вернее, не даются. Где же тот доктор Ч., обожающий интервью перед камерами? — Ну, о…

— Неправда, — возразила ты. — Вы отлично умеете говорить, когда вам это нужно.

Вряд ли это то, что он хотел услышать.

— Но только не сейчас.

Ты пожала плечами.

— Во сколько сегодняшний сеанс? — буднично спросила ты.

— Сеанс?

Меньше всего он ожидал от тебя такой вопрос.

— Ну да. Как обычно? Сегодня же среда, — подсказала ты.

Как обычно?

— Это я и пытаюсь сказать, — он нервно обхватил пальцами свою чашку с кофе. — Всё теперь… необычно.

— Всё? — чуть приподняла ты брови.

— По-другому, — сказал он, смотря тебе прямо в глаза. Уверенный, что ты понимаешь его и чувствуешь если не то же, то хотя бы что-то похожее.

— Почему? — спросила ты ровным голосом.

Фредерик молчал, проклиная себя. И тебя, если уж на то пошло. Тебе так непривычно (и нерадостно) было видеть его настолько растерянным, что ты решила побыстрее с этим закончить.

— Что-то произошло? Ну, ночью?

Фредерик чуть оживился, но формулировка его смутила. Вернее, сама постановка вопроса.

— Я просто могла что-то упустить, — резанула ты, — последний бокал шампанского явно был лишним.

Резанула по живому, как и планировала, и получилось, однако тебя это почему-то не обрадовало. Не говоря уже о Фредерике. Но ты должна была наглухо заколотить эту маленькую хлипкую дверцу, чтобы она никогда больше не смела приоткрыться. Блестящие острые гвоздики, рождественские иголочки, покалывающие в области сердца.

— Мы даже не допили бутылку, — помолчав, сказал он.

Правда? Этого ты не помнила. Какая глупость. С другой стороны, так даже понятнее, какую линию ты гнёшь, если вдруг кто-то до сих пор был не уверен.

— А, так я выпила ещё раньше, — легкомысленно отозвалась ты.

Ещё один гвоздик.

— Собственно, так я здесь и оказалась.

И ещё один.

— Неправда, — возразил он.

С едва уловимым, но всё-таки сомнением.

Ты вздохнула, и он наконец сказал то, что собирался с самого начала:

— Ведь это же было… Было…

Ты вцепилась пальцами в колени. Замолчи.

Фредерик пытался подобрать слово, способное хоть отдалённо выразить то, что он чувствовал, и эти несколько секунд с тебя словно заживо сдирали кожу. Господи, нет. Не молчи. Говори быстрее. Прекрасным? Незабываемым?

— …особенным.

— Особенным? — переспросила ты, чувствуя, что на коленях останутся синяки.

Правда.

— О… Ну да, было здорово. Отличное Рождество, — снова изображая легкомыслие, продолжила ты, видя, как его взгляд становится чуточку печальнее с каждым твоим словом.

— Безусловно, — согласился он, подавив тяжёлый вздох. — Рождество, в которое что-то произошло. Да?

У тебя внутри всё сжалось от этого «да?». Доктор Фредерик Ч. открыто просил бросить ему спасательный круг, но он был нужен тебе самой.

Ты встала из-за стола и стала убирать маслёнку в холодильник, только чтобы не сидеть напротив этих беспощадных и беспомощных глаз.

— «Что-то»? — спросила ты, открывая дверцу. — Что?

Ты обращалась к маслёнке, к апельсиновому соку, к сыру, к винограду. Ты отлично знала, как нивелировать важность разговора.

— Что-то… новое, — с трудом ответил он тебе в спину.

— Не очень понимаю, о чём вы, — нахмурившись, повернулась ты к нему.

Ты врала в суде под присягой, но эти слова дались тебе тяжелее.

— Неважно, — пробормотал доктор Ч., почему-то оставаясь Фредериком. — Сегодняшний сеанс мы перенесём на другой день.

Или не оставаясь.

— Хорошо, — улыбнулась ты, как надеялась, очаровательной улыбкой, но он даже не посмотрел на тебя, начав убирать со стола.

Фредерик (доктор Ч.! доктор, мать его, Ч.!) вымыл тарелку, чашки и френч-пресс, выбросил свой тост, к которому так и не притронулся, смахнул крошки со стола. Ты всё ещё стояла на кухне, скрестив руки на груди, чувствуя, как сильно бьётся под ними сердце. Он обернулся и, казалось, удивился, увидев, что ты ещё здесь.

— Вы не видели моё платье? — спросила ты, с ужасом чувствуя, что краснеешь.

Почему, чёрт возьми, это происходит?

— Оно сохнет в гардеробной.

Больше он ничего не сказал. Ты кивнула, словно именно там оно и должно было находиться (ты смутно припомнила, как на него пролилось шампанское — он что, его застирал?), и направилась за платьем, спиной чувствуя взгляд психиатра.

За окном была настоящая рождественская метель. Красивая, успокаивающая. Рождество в этом году выдалось действительно зимним, в прошлый раз два дня шёл дождь, и те два дня доктор Фредерик Ч. не выходил из дома, зарывшись в одеяло и бросая одну скучную книгу за другой.

И вот оно, первое Рождество за много лет, которое он встретил не один. И не просто не один. О, на такое он и не надеялся. Перестал надеяться давным-давно.

И не стоит начинать надеяться снова. Ты ясно дала понять, что для тебя ничего особенного не произошло. Фредерик — доктор Ч. — не знал, что и сказать. Возможно, он ошибся? Преувеличил? Может, он просто идиот, влюбившийся в ту, что играет с ним, постоянно меняя правила? Ту, с которой играть должен был он сам?

Нет. Этой ночью всё было иначе, он точно это знал. Не только для него. Для вас обоих. Клубок спутанных мыслей, тонких полупрозрачных нитей лжи и притворства, желания и недоверия начал разматываться, оставляя лишь одну из них — самую хрупкую, самую невероятную, способную стать чем-то потрясающим. Я люблю тебя, сказал он ночью, — не сказал даже, слова сами вырвались на свободу. Бездумно, но искренне. Тогда он был в этом уверен. Теперь он молился только, чтобы ты их не слышала. Большего