Фредерик - Алиса Бастиан

Даже странно.

— Давайте хотя бы успеем налить шампанское, — сказала ты, потому что оставалось уже меньше двух минут.

— Хорошо, — улыбнулся он и начал открывать бутылку.

Гладко выбритое лицо делало его непривычно человечным, более мягким, немного беззащитным, тебе даже хотелось к нему прикоснуться, чего ты от себя совсем не ожидала. Обычная одежда — свитер и джинсы вместо традиционных костюмов и галстуков — сменила официоз расслабленностью. Слегка растрёпанные волосы вместо тщательно уложенной причёски, которая всегда почему-то казалась тебе чересчур «клинической», даже сделали его симпатичнее. Перед тобой был не доктор, не объект плана, не засранец из медицинского журнала с натянутой улыбкой. Перед тобой наконец-то был человек.

Оказывается, он может быть нормальным.

Где-то в другой жизни вы могли бы быть друзьями.

Пробка выстрелила, никого не убив, и доктор Ч. разлил шампанское по бокалам. Праздничный отсчёт на экране телевизора подходил к концу. Вы всё-таки успели. Ты взяла бокал, доктор Ч. последовал твоему примеру. Надо загадать желание.

— Надо загадать желание, — сказал он, словно прочитав твои мысли.

Вы оба сделали это, загадав совершенно противоположное. Желание одного из вас сбудется.

Рано или поздно.

— Ну, — сказала ты, поднимая бокал чуть выше, — за что же выпьем?

— За… — начал доктор Ч., но осёкся. Всё, за что он хотел бы выпить, не годилось для того, чтобы озвучить сейчас тебе.

— За что? — хитро улыбнулась ты. Тебе было забавно наблюдать за ним. Пока ещё забавно.

— За… здоровье? — неуверенно предложил он.

— Какое, психическое? — ты хихикнула. — Простите.

Он снова смутился, и ты решила смутить его ещё больше. Тебя пьянило Рождество, аромат даже не отпитого ещё шампанского, твоё странное платье и его поведение. Вообще всё. Хотелось хорошенько напиться и заснуть где-нибудь под роялем.

— За вас, — многозначительно и с чувством сказала ты, и он действительно смутился сильнее. Хотел что-то добавить, но ты уже звякнула своим бокалом об его.

За вас, доктор Ч. Надеюсь, вы не слишком сильно будете меня проклинать.

Пока вы медленно пили шампанское, время перевалило за полночь.

Дайте бедняге хоть Рождество спокойно отпраздновать. В одиночестве. Или нет?

Или нет.

— С Рождеством, — сказала ты.

— С Рождеством, — откликнулся доктор Ч. и улыбнулся.

По телевизору началась какая-то дичь, и ты его выключила. Взяла свой телефон, зашла в интернет и включила первую попавшуюся рождественскую песню из новинок — незнакомая, но красивая музыка. Ты поискала взглядом накидку, но не нашла её. Ладно, похоже, она тебе уже не пригодится. Ты видела, как психиатр смотрел на твои голые плечи.

— Я рад, что вы здесь, — искренне сказал он, глядя тебе в глаза, но так, что тебя почему-то это задело.

Ты наконец поняла, что изменилось в докторе Ч. В нём не было ни язвительности, ни предубеждённости — всё это и так постепенно бледнело, от встречи к встрече, а теперь, казалось, исчезло вовсе, не оставив ни следа. И главное — в нём не было подозрительности, до сих пор иногда сквозившей, и, честно говоря, не зря, в его взгляде или голосе.

Но кое-что задело тебя ещё больше. Подозрительность не просто исчезла.

В его глазах было доверие.

Ты даже не заметила (может, он и сам этого не заметил), когда истончилась эта грань, когда его скептицизм и недоверие медленно начали переплавляться во что-то иное. Но дело было даже не в том, что он начал доверять тебе, — хоть это и было твоей целью, — дело было в том, что он вообще начал кому-то доверять. Он был циничным и недоверчивым, но вряд ли это было его выбором. Мир и окружающие выбрали за него. Ещё пару месяцев назад тебе показалось бы это абсурдным, но сейчас, после всех тех мелочей, что ты подмечала, после случайных слов и микровыражений, ты не могла не признать: похоже, под толстой защитной скорлупой эгоизма, самодовольства и заносчивости скрывалась хрупкая душа. И доктор Ч. лучше провалился бы под землю, чем дал кому-то это понять.

Возможно, его предали. Может быть, не единожды. Возможно, ему разбили сердце. Может быть, не однажды. Ты не была ни психиатром, ни психологом, но теперь чувствовала, что весь этот образ амбициозного высокомерного лощёного доктора — лишь защитная реакция, годами отточенный побег, попытка дать миру понять, что с тебя достаточно боли.

Ты тоже предашь его. И, возможно, разобьёшь ему сердце. А после того, как он с трудом, но всё-таки смог тебе довериться, боль окажется гораздо сильнее. Ты хотела совсем не этого. Было бы гораздо легче, если бы он действительно оставался таким придурком, как доктор И. (вот тот уж точно такой, как есть, в этом ты не сомневалась).

Но уже ничего не поделать.

— Я тоже, — ответила ты то, что он хотел услышать.

Ложь?

Песня закончилась, но музыка каким-то образом осталась: в тебе, в этой комнате, в наступившем Рождестве, которое ты всё-таки встретила не одна — и совсем не так, как могла себе представить.

Доктор Ч. едва мог в это поверить: ты была здесь, с ним, в Рождество. Ты была так прекрасна. Вы развесили эту глупую мишуру, почему-то не выглядевшую чужеродно, выпили шампанского под праздничную музыку. Тысячи людей делали то же самое, но у него захватывало дух от происходящего.

— У меня нет подарка, — сказала ты, отставляя бокал. — Но я сделаю, что смогу.

Ты надеялась, что это прозвучало достаточно пошло, но, очевидно, напрасно.

Ты положила ладонь ему на непривычно гладкую щёку — господи, как же странно, — он инстинктивно наклонился к твоему прикосновению. Потом обнял тебя за талию. Но не так, как обычно. Коснулся губами твоих губ. Но не так, как раньше. Поцеловал тебя в шею.

Но не так, как всегда.

— Что вы делаете? — вырвалось у тебя.

Что он, чёрт возьми, делает?

— То, что давно должен был, — ответил он, целуя твоё плечо.

Господи.

Ты пришла сюда в очередной раз соблазнить его, но теперь это делал он.

Ты пришла сюда, вооружённая дурацким шампанским и ещё более дурацким декольте, но его оружие оказалось гораздо сильнее.

Нежность.

58

Ты была совершенством. Произведением искусства, заслуживавшим восхищения. Он хотел, чтобы ты это знала. Хотел, чтобы ты почувствовала, как много стала для него значить.

Голова кружилась.

Гирлянда мерцала.

Всё это было неправильно.

— Нет, — сказала ты, но ничего не прекратилось. Потому что на самом деле это слово перестало существовать; ты не смогла нашарить его в освещённой огнями комнате, как бы ни старалась.

Красная мишура на полу переплелась с