Пробуждение - А. Л. Вудс

— И что?

— И что? — спросил он, смеясь в нос.

— И на что это было похоже?

Его брови сошлись вместе, губы сжались в узкую полоску.

— Давай не будем этого делать, Хемингуэй, — его хватка на моих бедрах усилилась. — Я не хочу пересказывать подобные вещи.

Если бы им не суждено было случиться, мысленно закончила я за него. Я не пыталась быть бессердечным, я просто хотела услышать его версию в надежде, что это даст мне необходимую уверенность в том, что я не погублю другого человека.

Нахмурившись, я прикусила внутреннюю сторону щеки. Я думаю, было бы несправедливо с его стороны заново переживать свою фантастическую версию нашей совместной жизни, если бы он думал, что я собираюсь прервать свою беременность. Не то чтобы я когда-либо задумывалась об этом, просто это не меняло того, что многое происходило быстро, и…

— Мне страшно, — призналась я вслух.

— Боишься чего? — спросил Шон, в его тоне появилась боль, которой раньше не было.

— Испортить ребенка.

Он пристально посмотрел на меня. Я подозревала, что он не стал бы принуждать меня к этому, если бы я этого не хотела, но я не думала, что он позволил бы мне так легко отказаться. Я не учла, что он даже не попытается нарисовать образ того, на что все могло бы быть похоже, несмотря на мои подсказки.

Я хотела, чтобы этот образ был для меня, для нас. Я надеялась, что это просто беспокойство, которое окрашивает все в серый цвет.

— Что, если у меня плохо получится... быть матерью? Я не могла переварить возможность повторения цикла, увековечения того самого шаблона, который я так усердно пыталась разрушить. В течение многих лет я ненавидела саму идею о детях, потому что они меняли людей, но также и из-за подспудного страха повторения прошлого. Я всегда верила, что если я не забеременею, у меня не будет семьи, я смогу избавить другого человека от проклятия моего наследия. Я не хотела заражать ребенка своим отравленным наследием.

Шон замер, его позвоночник выпрямился под моей хваткой. Его руки были тверды на моих плечах, слегка отталкивая меня назад, чтобы рассмотреть. Надежда, расцветшая в его глазах, не ускользнула от моего внимания.

— Значит ли это, что ты обдумываешь это? — спросил Шон, не сумев скрыть своего восторга.

Я громко шмыгнула носом; мой кивок был таким слабым, что я не была уверена, что моя голова вообще двигалась.

— Если твоя сперма превзойдет шансы противозачаточных таблеток, тогда, я думаю, она заслуживает шанса, не так ли?

Нам нужно было немного легкомыслия, и, черт возьми, я собиралась быть той, кто его принесет.

Хотел он того или нет, но улыбка поглотила все его лицо. Из него вырвался радостный смех.

— Хемингуэй, — сказал он, притягивая меня ближе и наклоняя мою голову вперед, чтобы он мог накрыть мои губы своими.

Каждая невысказанная эмоция и мысль вылились в интенсивность этого поцелуя. Он прервал поцелуй, чтобы потереться кончиком своего носа о мой, изо всех сил пытаясь сдержать улыбку.

— Ты не будешь плохой матерью.

— Что, если у меня генетически заложено быть ужасной в этом?

Давай будем честными — Полин вряд ли можно было назвать выдающимся образцом для подражания. Я знала породы с большей материей и материнским инстинктом.

И, конечно, за последний год я познакомилась с замечательными мамами. Мама Шона была любящей, хотя временами и властной по отношению к своим взрослым детям. Воскресные обеды были обязательными, и она всегда отправляла нас домой с большим количеством еды. Роза по-прежнему звонила мне три раза в неделю. Пол вынудил ее — в переводе: убедил ее — уйти на пенсию и держал взаперти в шикарном кондоминиуме с видом на пляж в Санта-Монике. Она была мне ближе всего к матери. Эта женщина не ожидала от меня ничего, кроме самого лучшего, никогда не мирилась с моим поведением или токсичными механизмами совладания. Она поощряла меня становиться лучше. Тогда она заставила меня захотеть быть лучше. И Роза, и Конни любили меня так, как я не привыкла, и поначалу мне пришлось немного привыкнуть, чтобы принять их беззастенчивую привязанность. Но будет ли их влияния достаточно, чтобы послужить мне подходящим образцом для подражания?

Или я была обречена? Я не думала, что что-либо из этого поможет мне избежать превращения в копию Полин.

— Нет, — Шон прижался губами к моему рту. — Это не так.

Он провел большими пальцами по линии моего подбородка, говоря приглушенным шепотом.

— Ты не такая, как она, Ракель. Ты никогда не была такой, как она. Да, ДНК связывает ее с тобой, но это не делает ее тобой. Ты забрала ее силу и решительность, вот и все. Мы перенимаем у наших родителей то, что нам дорого, и отказываемся от того, что нам не нравится, но ты не она. Ты никогда не была такой, как она, никогда.

— Но как же...

Он приложил подушечку этого большого пальца к моей губе, застегивая молнию.

— Я знаю, потому что я вижу, — сказал он, пристально глядя на меня. — Я наблюдал за тобой с Эйданом, я видел тебя с Кристофером. Ты задерживаешь дыхание, потому что боишься, что осквернишь их, но ты этого не сделаешь, Ракель; ты не можешь. Ты первая, к кому подбегает Крис, когда видит нас. Как ты думаешь, почему?

— Потому что он знает, что я его боюсь.

Серьезно, я не думала, что это отличается от того, как животное тянется к человеку, у которого на него аллергия. Этот парень полностью осознавал, что у него есть преимущество.

— Нет, — хрипло сказал Шон, качая головой. — Это потому, что он может чувствовать, что ты обеспечишь его безопасность, несмотря ни на что, что ты любишь его.

Пен говорила, что дети восприимчивы, так что, возможно, Крис понял, что, несмотря на то, как сильно я боялась, что он подхватит сломанные части меня, как воздушно-капельную болезнь, я обожала его.

— Я действительно люблю его, — призналась я. Чего я не могла сказать о своей маме. — Но что, если всего этого недостаточно для нашего собственного ребенка? Что, если они поймут, что я...

Я сделала паузу, когда его хватка на моих бедрах усилилась, между его бровей появились глубокие морщины, пока он ждал, когда я закончу предложение.

— Что я никуда не гожусь.

— Ракель, — его голос привлек мое внимание, но взгляд был устремлен к небу. — То, что с нами случилось, не определяет нашу ценность. И никогда не определяло. Мы — это не события или