Эти чудовищные боги - Розамунд Ходж

с тебя ожерелье. Конечно, они свяжут тебя, будут угрожать и полагаться на силу своих собственных договоров с богами, но и у тебя есть договор с Ножом богов. К тому же даже без реликвии ты остаешься колдуньей.

– И? – спрашиваю я, зная, что он собирается сказать, и страшась этого.

– Убей их, – тихо говорит Рувен. – А затем откажись от своего договора с Мор-Ивой. Покончи с этой порочной связью между человечеством и богами раз и навсегда.

Я прижимаюсь к стене и смотрю на Рувена, нависшего надо мной. В моей памяти мелькают воспоминания о той первой ночи, когда его сила впечатала меня в стену дворца и я поняла, что смогу использовать его одиночество против него самого. Даже тогда я уже принадлежала Мор-Иве и теперь скажу Рувену то же, что уже сказала своей богине.

– Я больше не хочу убивать.

– Твоя любимая королевская семья не испытывает никаких угрызений совести.

– Именно поэтому я остановлю их, если смогу, – резко говорю я. – Но я не превращусь в них и не отрекусь от богов.

– Ты все еще надеешься на возвращение в свой любимый монастырь? – язвительно спрашивает Рувен.

– Нет, – тихо говорю я, качая головой. – То, что боги делают сейчас, и то, как они создают святых, – это неправильно. Разумеется, этому нужно положить конец, но я не могу отречься от них.

– Все еще? Даже сейчас? – Рувен кипит от ярости. – Какой жестокостью нужно обладать, чтобы разрушить твое идиотское обожание?

Я сглатываю, вспоминая, каким тускло-красным стало небо от гнева Сарриэла и мучительный страх Мириякхель. В то же время я сохранила в памяти и больных детей, которых исцеляли золотые руки Араунна, и приговор Мор-Ивы, упокоивший призрак Ярехи. Я помню, как смотрела на портрет Нин-Анны и во мне поднималось отчаянное желание помочь всем вокруг.

– Ты был прав, – говорю я. – Боги чудовищны. Но они прекрасные чудовища. – Я смотрю ему в глаза, желая и умоляя, чтобы он понял. – И я люблю их, как люблю тебя.

Сначала Рувен сдавлено стонет, а затем, громко смеясь, опускается на колени.

– О, моя маленькая святая, – шепчет он, сжимая руками мои волосы. – Что же мы сделали друг с другом?

Я опускаюсь на пол рядом с ним и касаюсь лица Рувена, ощущая его призрачную прохладу.

– Мы любили. По крайней мере, мы любили.

* * *

Позже в тот же день навестить меня приходит Джарин. Ей не разрешается закрывать дверь, как Варии и Араунну, но меня удивляет сам факт того, что ей разрешили сюда прийти. На самом деле, когда я вижу ее, первой моей мыслью становится шок от предположения, что ее тоже арестовали, но затем она останавливается в шаге от меня и, сцепив руки за спиной, говорит:

– Я ничего им не говорила. У вас нет причин мне верить, но я клянусь, что ничего не говорила.

– Я знаю, что ты этого не делала, – так же тихо говорю я, поднимаясь ей навстречу и чувствуя, как в меня проникает отчаянное облегчение. – А Анабекха…

– Насколько я знаю, с ней все в порядке. У этого викария более обширные связи, чем мы думали, и он может защитить ее даже сейчас.

– А с тобой все будет в порядке? – спрашиваю я.

В конце концов, Джарин работала на жену премьер-министра.

– Но я ведь не арестована, – пожимает она плечами. – И моя бывшая хозяйка тоже слишком важная персона в своем государстве. Думаю, ее отправят обратно и, скорее всего, я поеду с ней, – улыбается она. – Полагаю, страна, полная атеистов, не может быть хуже Рунахии.

Я киваю.

Скорее всего, изгнание – это плохая новость для Джарин, но, вероятно, все это к лучшему. Особенно если Имвада добьется успехов в своем великом жертвоприношении.

– Не могла бы ты передать Анабекхе последнее послание от меня? – спрашиваю я. – Если это опасно, то делать этого не нужно, но, если сможешь, передай ей, что я говорю ей спасибо и молюсь, чтобы она еще много лет служила Нин-Анне.

– Обязательно передам, – кивает Джарин.

– Спасибо тебе.

– Знаете, Джарин – это не мое настоящее имя, – через мгновение говорит она. – Во мне нет ни капли земоринской крови. Просто моя госпожа решила, что так звучит более элегантно.

– Я не удивлена, – говорю я, немного озадаченная сменой темы, а Джарин протягивает руку вперед и обхватывает своими пальцами мои ладони.

– Имя, под которым меня крестили, – Мария. В честь женщины, ставшей матерью нашего бога, – улыбается она. – Я хотела, чтобы вы знали.

Это не только прощальный подарок от девушки, но, более того, это акт доверия.

Джарин… нет, Мария разделяет со мной что-то, что свято хранила. Она уверена, что ее секрет не будет воспринят мною с пренебрежением.

Я сжимаю ее руки и думаю, что, даже если я умру, я хотя бы сделаю что-то хорошее. По крайней мере, у меня появились друзья. По крайней мере, хоть кто-то будет рад, что когда-то я жила на этом свете.

– Спасибо тебе Мария, – шепчу я.

34

Два дня спустя, на закате, охранники выводят меня из камеры для великого жертвоприношения.

Я предполагала, что к месту казни меня, словно преступницу, повезут по улицам в телеге, как в старые времена, но вместо этого меня сажают в карету с задернутыми шторами. Очевидно, намерение казнить меня не предавалось публичной огласке, потому что Имвада еще не обрела желаемой власти. Все еще есть люди, которые считают меня героиней или, по крайней мере, которым не понравится идея о великом жертвоприношении.

Я понимаю, что карета движется вперед, и думаю о том, как бы попытаться отодвинуть занавески или открыть дверь, но по обе стороны от меня сидят охранники, и я не знаю, какова вероятность, что меня сможет увидеть какой-то прохожий прежде, чем они меня усмирят. И даже если меня кто-то заметит, что сможет сделать один человек? Для того чтобы остановить экипаж, потребуется целая разъяренная толпа, а у меня нет возможности ее расшевелить.

Я представляю себе, как бы сложились обстоятельства, если бы я была более сообразительной и попросила бы Джарин помочь мне бежать. Возможно, она рассказала бы Анабекхе о готовящимся жертвоприношении, а Колдрен воспользовался бы своими связями в соборе, чтобы узнать, когда оно состоится. Затем в назначенный день Анабекха с помощью божественных чудес созвала бы толпу, чтобы рассказать им о том, что происходит, и весь город бросился бы меня спасать.

– Но ты этого не сделала, – мягко говорит Рувен. – Значит, тебя не спасут.

Он сидит напротив меня так, что я могу