Штормбрейкер - Ниша Дж. Тули

— Мне тоже очень приятно, — говорит отец Домино, протягивая руку и пожимая мою. — Вы будете присягать вместе с моей дочерью?

Он задает этот вопрос с легкой заминкой, намекая на то, что новости о моем переходе дошли до всех.

— Да, — отвечаю я. — Будем.

— Поэт разозлила всю Фиаму! — восторженно восклицает Джорни, абсолютно не осознавая неуместности своих слов. — Но я считаю, это даже круто.

Второе утверждение немного смягчает первое.

К счастью, меня спасают от дальнейших наблюдений Джорни, когда она кричит: «Мам!» — практически мне на ухо. Две семьи объединяются, оживленно переговариваясь, и я пользуюсь возможностью, чтобы незаметно улизнуть.

Зал заполняется людьми. Я лавирую между группами, некоторые лица мне знакомы. Те, кого я не узнаю — явно родители из других Домов.

Я ищу в толпе хоть одно дружелюбное лицо, гадая, найдется ли такое в этой комнате.

Я огибаю компанию людей и замираю, когда замечаю Рука, стоящего у стены с бокалом. Я впервые вижу его в парадной форме, и эффект от увиденного… ошеломляющий.

Приталенный китель обтягивает грудь и плечи, сужаясь к талии так, словно ткань сама поклоняется ему. Благодаря нашим тренировкам он стал еще мускулистее, что сделало его фигуру более сухой и сильной.

Его мощные бедра в облегающих брюках и высокие кожаные сапоги производят на меня странное впечатление. Волосы наполовину собраны, верхняя часть завязана в узел. Может, он чувствует мое внимание, потому что его взгляд находит меня в толпе, вызывая внутри волну жидкого тепла.

С той ночи, когда мы выбрались из города, у нас установилось некое подобие вежливого перемирия. Это не совсем дружба, но уже гораздо меньше колкостей. Мне удается не говорить ничего откровенно нелепого уже по крайней мере несколько дней. Несмотря ни на что, он — единственный, кто понимает, через что я прохожу. Делиться с кем-то этим секретом — не просто приятно, это глоток свежего воздуха.

И хотя он всегда осторожен в нашем общении, я думаю, он чувствует то же самое.

Никто из нас не мог бы объяснить, что произошло в ту ночь, когда мы держались за руки и пережили бурю. Когда вместо боли мы оба почувствовали себя легче воздуха. Всё, что я знаю — я надеюсь, у нас будет шанс повторить это.

Его губы сжимаются, и уголки приподнимаются в едва уловимом знаке приветствия, прежде чем его цепкий взгляд блуждает по мне с такой интенсивностью, что я ощущаю его почти физически, как прикосновение.

— Поэт, — раздается голос слева, разрывая мою связь с Руком.

Нокс.

Он тоже при параде, и хотя выглядит он неплохо, это не идет ни в какое сравнение с Руком. Я одергиваю себя. Не стоит думать так о человеке, который в этой комнате даже больший изгой, чем я сама.

Нокс замечает Рука, и они обмениваются враждебными взглядами. Насколько я знаю, Ноксу удавалось держаться подальше от Рука, и я надеюсь, что их «братская» перепалка на этом закончена.

— Ненавижу этого парня, — говорит Нокс низким голосом. — Скоро он получит по заслугам.

Или, может быть, нет.

Нокс смотрит на меня сверху вниз, его взгляд пылает обвинением. — Разве нет?

Я качаю головой. — Он просто не лезет в чужие дела, — говорю я, надеясь, что это звучит достаточно уклончиво.

— А когда он чуть не задушил меня до смерти? Когда ударил? Он тоже не лез в чужие дела?

— Ты сам начал, — напоминаю я ему.

— Ты его защищаешь? Эту… эту… — он замолкает, видимо, не в силах подобрать подходящее оскорбление. — Одиночки убили Рейна, — цедит он, словно Рука нужно сторониться только из-за того, что сделал кто-то другой.

— Нокс, чего ты хочешь? — С меня правда довольно этого разговора.

Он делает глубокий вдох, решив, по-видимому, что устраивать сцену из-за Рука не стоит.

— Еще есть время передумать, — говорит он. — Твой отец…

— Он здесь? — Я всматриваюсь в плотную толпу, но из-за голов окружающих вижу не так уж много.

— Да, он попросил меня поговорить с тобой.

Я уже ухожу прочь.

— Поэт! — зовет Нокс, но я не оглядываюсь, продолжая искать родителей. Я делаю круг по залу и наконец замечаю их: они беседуют с парой, живущей этажом ниже. Их сын учится со мной в нескольких группах.

Они так поглощены разговором, в руках у них коктейли, и я замираю, пораженная этим зрелищем. Вид родителей заставляет меня осознать, как сильно я скучала по маме.

Отец выглядит статным, но уставшим в своем безупречном черном костюме, на маме — сверкающее красное платье, шлейф которого касается пола. Горло сдавливает спазм, и я отдала бы всё на свете, чтобы снова стать той маленькой девочкой, которая могла подбежать и найти утешение в безопасности её объятий.

Но я больше не ребенок, и я приняла решение, о котором знала: оно разрушит мою семью.

Я не осознаю, что мои ноги двигаются, пока не оказываюсь рядом с ними. Они меня не замечают, но я чувствую, как сотни пар глаз следят за каждым нашим движением.

Даже не сказав ни слова, я уже создаю сцену.

— Мам, пап, — говорю я, и мой голос срывается.

Нокс догоняет меня и появляется рядом.

— Простите, Грейди, — говорит он, — я пытался с ней поговорить.

Грейди? Называет его по имени? С каких это пор он… Впрочем, неважно.

— Если у моего отца есть что сказать, он может сказать это мне, — бросаю я. Другая пара делает маленький шаг назад — не ради приватности, а чтобы дать нам больше места для этого маленького спектакля.

— Мне нечего тебе сказать, — начинает отец, его зеленые глаза сверкают, а голос пропитан льдом. — Ты сделала свой выбор. У меня больше нет детей.

Эти слова произнесены с такой окончательной уверенностью, что сердце в груди начинает колотиться как сумасшедшее.

— И это всё? — шепчу я. — Ты просто вычеркиваешь меня? Я же твоя дочь.

Взгляд отца скользит по мне, останавливаясь на фиолетовой ленте вокруг моей талии; его рот сжимается в тонкую, лишенную