Штормбрейкер - Ниша Дж. Тули

— Мам? — зову я, глядя на неё. Она стоит молча, вцепившись в руку отца. Она качает головой, когда отец задвигает её себе за спину.

— Я предупреждал тебя о том, что произойдет, — говорит он. — Я не могу допустить, чтобы мой ребенок присягнул Арии.

— Ты мог бы, — отвечаю я. Чувствую, как слезы текут по щекам. Я даже не заметила, как заплакала. — Это твое упрямство стоит у нас на пути. Какая, в конце концов, разница?

Его взгляд становится жестче.

— Если разницы нет, присягни Фиаме.

Вокруг нас собралась толпа, и это, возможно, самый унизительный момент в моей жизни.

— Я хотела присягнуть Фиаме, — отвечаю я. — Но это ты подтолкнул меня к такому решению. Ты не позволяешь мне вступить в Штормовую стражу, а я никогда не хотела выходить замуж за Нокса.

По залу проносится шепот удивления. С каждым моим словом ситуация становится только хуже. Отец наклоняет голову и изучает меня — по-настоящему смотрит на меня, возможно, впервые в жизни.

— Нокс — причина, по которой ты это сделала?

— Я пыталась сказать тебе, — говорю я. — Ты отказался слушать. Ты даже никогда не спрашивал.

— Ты не сделаешь меня виноватым, Поэт.

Он произносит это с такой яростью, что меня словно бьют под дых. Я бросаю взгляд на мать, выглядывающую из-за плеча отца.

— Не смотри на нее, — говорит он мне. — Ты не найдешь там союзника.

Я проглатываю растущий ком в горле.

— Поэт, просто присягни Фиаме, — говорит Нокс. — Всё это может закончиться. Ты сможешь продолжить обучение кадета, и когда придет время, мы обсудим твою роль Штормбрейкера, хорошо?

Он что, не слышал, что я только что сказала о браке с ним?

Тем не менее я понимаю: если я действительно хочу всё исправить, это идеальное решение.

Я смотрю на Нокса. В его выражении лица сквозит нечто искреннее, но одна лишь мысль о том, чтобы вернуться к нему, вызывает тошноту. Они ожидали, что я буду бороться, чтобы стать одной из них, но сами они не собираются бороться за меня ни капли.

На самом деле, как только я переступила черту, они списали меня со счетов так, будто я никогда ничего для них не значила.

До этого момента я, кажется, по-настоящему не понимала, что моя ценность для них заключалась в моей покорности. А не в моем присутствии.

— Нет, — говорю я ему, а затем поворачиваюсь к отцу. — Я не буду присягать Фиаме. Если ты хочешь вычеркнуть меня из своей жизни, пусть будет так. Но это ты выбрал такой путь, не я. И ты не сделаешь меня виноватой в этом.

Я сдерживаю слезы и обмениваюсь взглядом с матерью, прежде чем снова встретиться глазами с отцом. Его челюсти сжимаются, и взгляд, который он бросает на меня, заставляет что-то внутри меня оборваться. Будто все внутренности вываливаются наружу, но они не мягкие и теплые — они твердые, как кирпич.

Свидетельство того, какой девушкой, какой женщиной я была вынуждена стать.

Никто из нас не моргает. Никто из нас не хочет сломаться первым.

Свое упрямство я унаследовала от него, и, возможно, это всегда было нам во вред.

Не знаю, сможем ли мы когда-нибудь оправиться от этого.

Но момент прошел.

Поэтому я разворачиваюсь на каблуках и стремительно ухожу прочь.

Глава 43

Я проношусь через бальный зал как в тумане, чувствуя на себе сотни осуждающих взглядов, которые вонзаются в спину, словно град стрел.

Не могу поверить, что моей семьи больше нет… они просто исчезли. Любили ли они меня когда-нибудь? Заботились ли хоть раз?

Слезы застилают глаза, и я торопливо вытираю их, проходя сквозь массивные двери в коридор. Я иду, едва осознавая, что происходит вокруг.

Внезапно чья-то рука хватает меня за запястье и втаскивает в темную нишу.

— Что за… — начинаю я, но осекаюсь, понимая, что это Рук. Он внимательно смотрит на меня, и в его выражении читается беспокойство.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, хлопая глазами.

— Я стоял у дверей, когда ты вышла, — отвечает он, отпуская мою руку. — Это было…

— Унизительно, — заканчиваю я, закрывая лицо ладонями. Он делает шаг назад, давая мне пространство.

— Только для твоих родителей, — говорит он. — Черт, ваши люди такие холодные. Вы называете нас животными, но мы бы никогда так не поступили со своей семьей.

Я судорожно выдыхаю и прислоняюсь к стене, тихонько стукнувшись об неё затылком, сдерживая новую волну слез. — Не могу поверить, что они вот так… списали меня. Я думала, они меня любят…

Я зажмуриваюсь, представляя выражение лица матери перед тем, как я ушла. То самое далекое, знакомое до боли выражение тревоги. Тени её специфической любви, которую я больше никогда не узнаю.

— Конечно, ты так думала, — горячо отвечает Рук, словно он в ярости за меня. — Они твои мама и папа. Они должны любить тебя, что бы ни случилось.

Я издаю горький, насмешливый смешок.

— Даже не верится, что я это спрошу, — говорит Рук, и неуверенность в его голосе заставляет меня поднять голову. Он трет затылок и сует руку в карман. — Тебе нужно… обняться? Или что-то вроде того?

Я выдаю короткий смешок от нелепости ситуации: Рук пытается меня утешить.

Должно быть, я выгляжу жалко.

Но при этом обнаруживаю, что киваю.

— Я давненько нормально не обнималась.

Он колеблется, словно уже жалеет о предложении, но в следующее мгновение оказывается передо мной, заполняя собой тесный уголок — своим запахом и тем самым способом, которым он так идеально заполняет пространство своего кителя.

Медленно он протягивает руки, воздух вокруг нас словно сгущается, когда он осторожно заключает меня в объятия. Поначалу мы оба немного скованны и неуклюжи, как будто делаем что-то запретное или просто забыли, каково это — двигаться в собственном теле.

Часть меня, большая часть, хочет просто рухнуть в