Порочный ангел - Л. Дж. Шэн

– Любил, – тихо поправляю я. – Любил, пап. Мамы больше нет.

– Прошло четыре года. – Глаза Найта блестят от слез. – Мы ужасно по ней скучаем, пап. Правда. Но целью ее жизни было сделать нас счастливыми. Состоявшимися. Выбрав жизнь вместо скорби, ты не предашь ее, а отдашь дань уважения.

– И твоя любовь к маме никогда не подвергалась сомнению, – добавляю я. – Ты исполнил свой долг. Мы хотим видеть тебя счастливым. И вообще…

Сейчас самое время рассказать ему о моих надеждах и мечтах. О том, что он им препятствует. В этом году мне не светит поступить в Военно-воздушную академию, но кто знает? Может, получится в следующем.

Найт с отцом склоняют головы набок и пристально на меня смотрят.

– Что? – хором спрашивают они. Найт взглядом так и говорит мне: не смей, черт возьми.

Но я устал жить ради других.

– Пап, допуская, чтобы твое счастье зависело только от чего-то одного, ты тем самым здорово на нас давишь. Ну, на меня. Я… ненавижу футбол.

Он не сводит с меня глаз, но ничего не говорит. Думаю, он знает. Возможно, и правда обращал внимание в последние дни.

– Терпеть не могу. Как игру. Как само понятие. Как чертово увлечение. И вообще… – Я потираю затылок. – Британцы правы. Сокер – вот это футбол. А наш футбол это… гандбол, видимо?

– Очень захватывающе, – бубнит Найт.

Папа смотрит на меня так, словно я объявил, что влюблен в кухонную раковину, и мы с ней хотим тайно сбежать в Вегас.

– Он мне никогда не нравился, – продолжаю я. – Ну да, в начальной и средней школе было неплохо, и футбол сплачивал нашу семью, поэтому я не возражал. Но когда пошла речь о серьезной игре… ну, я продолжал, потому как знал, что тебя это радовало. Что ты любил приходить на матчи и мечтал, что однажды меня отберут в профессиональную команду.

От выражения его лица становится дурно. Он убит горем. В ужасе.

– Слушай. – Найт встает между нами, пытаясь разрядить обстановку смешком. – Ведь не велика беда, правда. Лев просто говорит…

– Чушь. – Папа вырывается из рук Найта и шагает ко мне. Он словно в трансе. – Ты это серьезно, Лев? Ты правда играл в футбол из-за меня? А то на днях Бейли сказала мне, что я подрезаю тебе крылья, но я решил, что она просто… – Он облизывает губы. – Преувеличивает.

Она не преувеличивала. Она попала в яблочко. Папа верил, во что хотел верить.

Я беспомощно пожимаю плечами, разглядывая свои носки.

– Я люблю тебя. Я хотел, чтобы ты был счастлив. Футбол приносил тебе счастье.

– Черт, и как далеко ты собирался зайти? – Он запускает пальцы в волосы.

Я задумываюсь об этом на мгновение, а потом иду в свою спальню. Когда возвращаюсь в гостиную, папа и Найт так и стоят на тех же местах. Я протягиваю отцу письма о зачислении, перевязанные резинкой. Он снимает ее и просматривает все.

– Техасский христианский университет. Мичиганский. Университет штата Огайо. Южной Каролины. Охренеть…

Найт поворачивает голову и в ужасе смотрит на меня. Я чувствую себя обманщиком. И редкостным дураком. О чем Бог только думал, даруя мне этот талант? Лучше бы отдал его Митчеллу Шварцу.

Папа сминает письма в кулаке. В его глазах стоят слезы.

– Будь Рози здесь, она бы меня убила. Что же я наделал?

– Мамы здесь нет, так что я сохраню твой секрет. – Я шагаю к нему. Не стану делать вид, что все прекрасно, но и вести себя по-свински тоже ни к чему. – Но насчет Найта не уверен. У него длинный язык, может разболтать новости. – Я киваю на брата. Мы все посмеиваемся. – Самое главное, что я перестал преследовать чужие мечты. Пора воплощать свои. Я стану военным летчиком.

Папа молча заключает меня в объятия. В те самые, к которым подключает все свои мышцы, в том числе ту, что бьется в груди. Ту, что говорит: «прости меня» и «я люблю тебя», и «я все исправлю, вот увидишь». Я этого не жду, но чувствую, словно с моей спины свалилось шесть тонн мертвого груза. Папа обнимает меня так крепко, что плечом едва не перекрывает доступ кислорода.

– Даю тебе свое благословение, сынок.

Когда мы отстраняемся, он пальцем смахивает с моей щеки одинокую слезу. Мне даже не стыдно. Мальчики не плачут, а мужчины плачут. По крайней мере, хорошие.

– Тренер в курсе? – Папа пальцами приглаживает мои волосы. От старых привычек трудно избавиться.

Я киваю.

– Я оставил пост капитана.

– И что чувствуешь по этому поводу?

Его вопрос заставляет меня задуматься, ведь я не привык, чтобы меня спрашивали о моих чувствах в отношении футбола. Только просили стараться изо всех сил и пробиваться вперед.

– Чувствую… что все сделал правильно.

Папа делает глубокий вдох.

– Настал конец целой эпохи.

– Скорее уж ошибки, – тихо говорю я. Мы улыбаемся друг другу.

Он закатывает глаза. При всей его поддержке еще слишком рано шутить на тему Единственного Настоящего Спорта. Но даже самый сердитый взгляд не может скрыть гордость, затаившуюся в его легкой улыбке. Пускай я не осуществлю его мечту, зато, по крайней мере, наконец-то показал, что способен отстоять то, во что верю. Возможно, именно этого он и хотел.

– Простите, что прерываю это достойное Оскара выступление, – манерно тянет Найт, переводя взгляд с одного на другого. Я бы разозлился, если бы не увидел облегчение на его лице. – Но, может, вернемся к первоначальной теме?

– О твоей рекламе эрекции? – подмигиваю я.

– Тома Форда, – поправляет Найт. – И повторяю: он встал от силы наполовину.

Папа хлопает его по спине.

– Ничего страшного, что ты слегка возбудился, сынок.

– Что ты намерен делать в отношении Дикси? – рычит Найт.

Папа сникает.

– Еще не решил.

– Ну тогда реши до следующей недели, иначе сам велю ей прекратить с тобой общение, – предостерегает Найт. Я ему верю. Если кто и может продемонстрировать преданность Дикси, так это он. – У тебя одна неделя, пап. Не больше.

Он кивает с серьезным видом. Папа берет письма о зачислении.

– Может, сожжем их на заднем дворе?

– КАК ТЫ ДОГАДАЛСЯ?! – смеюсь я, потому что сам хотел сделать это каждый раз, когда их присылали по почте.

Папа заключает мою голову в захват рукой и взъерошивает мне волосы по пути на улицу.

– В нашем переулке сжигание всякого хлама считается активным отдыхом. Спроси дядю Вишеса.

* * *

В тот же вечер я заявляюсь к Гриму на порог, чувствуя, как в горле встал ком от нервов. Он живет