Госпожа Туманова. Коллекция проклятий - Сандра Барро

всё: о том, как Нуар в прошлый раз успел поставить на мне свою печать, прежде чем его пленили, и о том, что самого его теперь нет в живых. Но вместо него сегодня на Невском явился его брат Юлиан Вальмонт — такой же приспешник дьявола, заявивший на меня свои права по закону крови. Я призналась, как страшно мне было слышать слова о том, что теперь я сама могу насылать проклятия и снимать их. Тьма внутри меня не просто ворочается, она жаждет воли, и я до смерти боюсь, что однажды просто не смогу устоять перед этим сладостным и жутким соблазном.

Матушка Феофания слушала молча, не перебивая, лишь сухие чётки мерно пощёлкивали в тишине. Когда я закончила, она тяжело вздохнула:

— Дары эти, Полюшка, от лукавого, — тихо, но твёрдо произнесла она. — И ты должна сдерживать себя из последних сил. Метку я убрать не могу. Слышала я о таком, но мне, слава Господу нашему Вседержителю, само́й такого испытать не пришлось. Печать эта говорит о том, что ты теперь под покровительством тьмы. И любая сущность, любая нечисть у тебя в подчинении будет.

Она взглянула на мои руки, которыми я судорожно вцепилась в край платья.

— Ты вот рассказывала, как с помощью булавок архивных да шкатулок с подселенцами боролась, как Сергий тебя учил. Теперь тебе это не надобно. Одним словом изгнать любую тварь можешь. Но помни: чтобы они по свету не гуляли, их уничтожать нужно. Шкатулки твои их в небытие отправляют. Вытащить пиявку или подселенца из человека ты теперь сможешь, просто призвав его к себе. Но только потом обязательно в сосуд поместить нужно. Для погибели их окончательной. Иначе беда будет.

Матушка коснулась моей руки своей сухой ладонью.

— Я могу помочь только ослабить печать и научить, как её сдерживать. Но справляться придётся тебе само́й. Если гордыню свою обуздать сможешь и силу эту на благо и спасение людей направишь, в том, и будет твой путь, твоё предназначение. Сила эта тебе не только на погибель дана, но и на излечение — и тебя, и страждущих. А каким ты пойдёшь путём… то только Господу ведомо да тебе...

Я бережно взяла сухую, почти невесомую руку матушки, прижалась к ней горячим лбом, ища утешения, а затем с благодарностью поцеловала.

— Научи, матушка, — искренне попросила я. — Гордыню я укротить смогу, только непонятно мне, как я с такой тьмой внутри смогу людям помогать.

Феофания посмотрела на меня со смиренной, понимающей улыбкой.

— А вот сейчас прямо и проверим. Пойдём-ка, — негромко произнесла она, опираясь на подлокотники и поднимаясь из кресла.

Мы вышли из сумрачной кельи и пошли по тихим прохладным монастырским коридорам. У одной из закрытых дверей нам навстречу поднялась измученная с виду монахиня.

— Что там, Прасковья? Всё так же? — останавливаясь, спросила старица.

— Да, матушка, — Прасковья сокрушённо покачала головой и перекрестилась. — Девица эта... ведь совсем ребёнок ещё, а такие речи срамные изрыгает, что сил никаких нет слушать. И урчит, прости Господи, ну, чисто кошка мартовская.

— Так то не она это, — спокойно ответила Феофания и повернулась ко мне. — Подселенец в ней сидит. Лярва похоти. Ну что, милая, давай посмотрим, что выйдет из твоего умения теперешнего. Я уже два дня бьюсь над этой юницей. Да только, видать, силы мои уже не те или не то делаю.

Старица тоже осенила себя крестом и продолжила:

— Привезли давеча отроковицу, шестнадцати лет всего. Ариной кличут. — Тихо заговорила Феофания, и её голос эхом отдавался от сводов. — Из простых они, из купцов. Отец привёз и рассказал, что девка до самой Пасхи тише воды, ниже травы ходила. Покорная, ласковая — загляденье, а не дочка. После праздников уж и просватать её должны были, жених хороший присмотрелся. И вдруг, как бес в неё вселился... взбеленилась, сватов поганой метлой погнала, слова такие кричала, что у родителя борода дыбом встала. А дальше — хуже. Стала зятю своему, мужу сестры старшей, глазки строить, да так бесстыдно, что и помыслить грешно. Мать её ночью заприметила, как та в окно сиганула прямо в одной рубахе. Отец с братьями в погоню, а девка прыткая: в подворотнях, как тень скрылась.

Матушка горестно покачала головой.

— Когда нашли её, она уж на улице к мужикам приставала, себя предлагала, срамница… Отец, знамо дело, за волосы да домой. Порол батогами нещадно, чтоб дурь выбить. А той будто и не больно вовсе. Смеётся, Полюшка, в голос хохочет, аж слёзы из глаз градом, и такую хулу на святых изрыгает, что мороз по коже.

Феофания замерла, подняв руку и призывая к тишине. Я послушно застыла рядом, боясь даже вздохнуть, и мы обе прислушались. Урчание на мгновение стихло, сменившись прерывистым сопением.

— Вот и пойми теперь, где там ребёнок, а где гадина эта. Но ты, Полина, не бойся. Тьма тьму чует, она перед силой клонится. Попробуй слово своё сказать.

Глава 62

Тяжёлый засов скрежетнул, и матушка медленно толкнула дверь. Та поддалась, открывая путь в келью, залитую обманчиво ярким солнцем. В нос ударил запах ладана, застоявшегося пота и чего-то острого, кислого. Так пахнет страх вперемежку с безумием.

Я переступила порог и сделала осторожный шаг. В глаза сразу бросилась она. Девушка, совсем ещё ребёнок, тоненькая, как весенний прутик. Несчастная сидела на голом полу в самом углу. Её светлые волосы, когда-то, наверно, бережно расчёсанные матерью, теперь превратились в неопрятный, спутанный колтун. На бледной, почти прозрачной скуле алел огромный, налитый кровью синяк — след отцовского «вразумления». Арина часто дышала, плечи вздрагивали, но взгляд оставался пустым, устремлённым в никуда. Казалось, она не заметила нашего прихода, погруженная в свой собственный, невидимый нам ад.

Метка под лопаткой, до этого тянувшая тупой болью, вдруг встрепенулась, словно живое существо, почуявшее добычу. По руке прошла лёгкая судорога, и в тот же миг девушка вскинула голову.

Наши глаза встретились. В её зрачках, расширенных до самых краёв радужки, на мгновение вспыхнуло осознанное удивление. Она увидела во мне не очередную монахиню с молитвой, а кого-то иного. Своего или врага — лярва, сидящая в ней, ещё не поняла.

— Тише, милая, тише, — прошептала я, подходя совсем близко.

Опустившись перед ней на колени, игнорируя холод камня, я протянула руку. Когда пальцы коснулись растрёпанных волос, мир вокруг внезапно качнулся. Стены кельи растворились в серой дымке, и меня накрыло виде́нием.

Пыльный двор, залитый солнцем. Молодой парень, чернявый, с дерзким взглядом и крепкими плечами, посмотрел прямо на меня, развернулся,