Госпожа Туманова. Коллекция проклятий - Сандра Барро

страшное — та часть меня, что была связана с магией крови Нуара, больше не сопротивлялась. Она затаилась, сытая и довольная, словно получила долгожданное признание. «Только бы успеть, — молилась я про себя, хотя слова молитвы путались и рассыпа́лись под натиском чужого воздействия. — Только бы Феофания приняла, только бы не оттолкнули стены монастыря, как это случилось у Захарьевской.».

*** (Латынь) «Наша кровь, соединённая тьмой, оживает в твоих венах... Кровь тени, вечная связь.».

Глава 61

Всё-таки я не ошиблась в Фёдоре, взяв его в услужение. Он уже всё понял без слов и теперь гнал на всех парах, интуитивно чувствуя, что за спиной в карете происходит нечто пострашнее обычного обморока. Экипаж подбрасывало на стыках брусчатки, и каждый раз, когда колесо проваливалось в весеннюю выбоину, я едва удерживалась на сиденье. Этот ритмичный грохот постепенно стал приводить мои мысли в подобие порядка.

Немного придя в себя, я попыталась рассуждать логически. Нуар мёртв. И Юлиан это подтвердил с той уверенностью, которая не оставляет места для сомнений. Но если источник зла иссяк, почему его печать не исчезла? В сказках и книгах, которые я читала, всё было просто: как только злодей умирает, все нормальные положительные герои оживают, выздоравливают. Заклятье спадает... Люди просыпаются от долгого сна, возвращают себе облик, снова начинают дышать полной грудью. Пляшут и поют в своё удовольствие, играют пышные свадьбы, и финал всегда один: по усам текло, а в рот не попало. Сказка — ложь, да в ней намёк. Счастливый конец, очищение, триумф света...

Так что же со мной не так? Почему смерть Нуара не стала моим освобождением? Вместо того, чтобы растаять вместе с его последним вздохом, печать словно пустила корни глубже. Вальмонт сказал, что придёт время, и он заберёт меня. Заберёт по праву крови, по праву наследия. И самое жуткое — это не его угроза, а моя реакция на его слова.

Я вспомнила те всплески тёмной тягучей радости, которые шевельнулись в груди, когда он упомянул мою новую силу. Возможность управлять людьми... Насылать проклятья... Один лишь взгляд — и воля другого человека сминается, как сухой лист. Что это за «подарок» такой, оставленный Нуаром мне на прощание? Я прислушалась к себе. Печать под лопаткой молчала, притаившись. Но я чувствовала её присутствие, как чувствуют замершего в углу зверя.

А вдруг с этой меткой я всё-таки не смогу войти в монастырь? Вдруг святая земля вытолкнет меня так же бесцеремонно, как невидимая стена у Захарьевской церкви? Тогда я просто не знала, с чем имею дело. А теперь... теперь я сама стала носителем этой тьмы. Может, нужно ехать домой за каплями? Развернуться, запереться в четырёх стенах, обложиться тетрадями настоятеля? Я уже почти открыла рот, чтобы крикнуть Фёдору «назад!», но не смогла, промолчала… Остановиться — значит сдаться. Была ещё одна ниточка, крошечный шанс.

И тут меня осенило. Я открыла ридикюль и начала лихорадочно перебирать вещи. Пальцы не слушались, путались в подкладке. Расчёска, серебряная пудреница, карандаш, блокнот... Да где же он? Сердце колотилось неимоверно. Господи, спасибо тебе...

В маленьком потайном кармашке лежал небольшой сморщенный стручок корня Авдотьи. Я шумно выдохнула и чуть не расплакалась от облегчения. Трясущимися руками поднесла его к губам, откусила кусочек и начала медленно жевать волокнистую массу. Ставшая уже привычной горечь мгновенно заполнила рот, обжигая рецепторы и заставляя горло спазматически сжаться. Превозмогая тошноту, проглотила вязкую едкую слюну.

Прислушалась к себе снова. Тишина. В голове прояснилось, липкий страх отступил, сменившись изнуряющей усталостью. Боже, дай мне сил, надеюсь, я смогу хотя бы переступить порог и поговорить со старицей. Больше мне надеяться не на кого.

Прошло всего минут сорок, а за окном уже потянулись знакомые стены. Карета остановилась на том же месте, у ворот. Я слышала, как прерывисто и тяжело фыркают взмыленные лошади. Видимо, Фёдор действительно не щадил животных, исполняя мой приказ. Послышался приглушённый звук — кучер спрыгнул с козел. Дверь открылась, впуская в душный салон запах весны, талой воды и конского пота. Мужчина подал мне руку. Его взгляд был серьёзным, преданным, без лишнего любопытства.

— Приехали, барыня, — негромко сказал он. — Ждать буду здесь. Помоги вам Бог.

Опершись на его ладонь, чувствовала, как подкашиваются ноги. Я смотрела на монастырь, как на последнюю черту, за которой ещё осталась надежда на спасение. Если матушка Феофания не поможет мне вытравить эту черноту из души, то я превращусь в послушную куклу Вальмонта.

Медленно пошла к воротам, в любую минуту ожидая удара или того, что меня просто отшвырнёт прочь от святой обители. Но этого не произошло. Тьма внутри меня не взбунтовалась, лишь печать недовольно заворочалась под кожей. Она дала о себе знать тупой, слегка тянущей болью. Совсем как при хондрозе или когда слишком долго засидишься за письмом, не разгибая спины. Почти будничное, но оттого не менее гадкое ощущение.

Я постучала в калитку. К моему облегчению, её открыла та же самая послушница, что и в прошлый раз.

— Сестрица, — произнесла я тихо, едва удерживая равновесие. — Помоги... К матушке Феофании мне нужно. Срочно. Совсем худо. Боюсь, не выстою.

Девушка взглянула на меня с сочувствием. Должно быть, вид у меня был такой, что краше в гроб кладут: мертвенная бледность, искусанные губы и лихорадочный блеск в глазах. Она не стала тратить время на расспросы или формальности.

— Проходите, проходите скорее, — негромко, но уверенно произнесла монахиня, отступая в сторону и освобождая проход. — Матушка Феофания уж дважды о вас справлялась, ждёт. Сказала: «Как гостья будет на пороге, ведите сразу.»...

Я замерла на мгновение и в очередной раз поразилась силе провидицы. Как? Откуда она могла знать, что именно в этот час, после встречи на Невском, я примчусь сюда, теряя остатки воли? Эта её способность видеть невидимое пугала и обнадёживала одновременно. Значит, если она ждёт, то, возможно, знает и как мне помочь.

Послушница коротко кивнула, приглашая следовать за ней, и пошла по дорожке так быстро, что мне пришлось приложить усилия, чтобы не отстать. Мы прошли через тихий двор и прохладные переходы, пока не остановились у знакомой двери. Послушница тихо отворила створку, пропустила меня вперёд и, поклонившись, бесшумно исчезла, оставив нас наедине.

В келье было сумрачно, матушка сидела в глубоком кресле у окна, укрыв колени тёплым платом.

— Ну, иди, горемычная, — раздался тихий, но удивительно ясный голос настоятельницы. — Рассказывай.

Я рухнула на скамью у её ног, и слова хлынули из меня неудержимым потоком. Я рассказала ей