Госпожа Туманова. Коллекция проклятий - Сандра Барро

мгновенно ушла, словно её вырезали одним движением. Тьма внутри обиженно свернулась в самый тугой клубок и затихла. Я прижалась лбом к холодному камню пола, жадно глотая воздух. Облегчение было настолько острым, что хотелось смеяться и плакать одновременно.

— Всё, дочка, — тихо сказала Феофания, и я почувствовала, как её сухая рука легла мне на голову. — На сегодня довольно. Сейчас тебе сон нужен, чтобы дух окреп.

Слова возражения так и замерли на губах. Внутри всё отчаянно протестовало: сама мысль о том, чтобы остаться в монастырских стенах с этой «живой» тьмой под кожей, казалась почти кощунственной.

— Матушка, мне нельзя, — выдохнула я хрипло. — Не могу я вот так, без предупреждения. Брат названый с ума сойдёт, если не вернусь. Да и дрянь эта внутри... Не место ей здесь, в святых стенах. Мне бы к своим шкатулкам поскорее... И кучер мой там заждался.

Но игуменья даже не шелохнулась, только взгляд её стал ещё твёрже, пригвождая меня к месту.

— Сегодня у меня побудешь, — отрезала она, и в её тоне не осталось места для споров. — Человеку, что тебя привёз, я сейчас накажу, чтобы завтра после обеда приезжал. За нечисть, что в тебе, не беспокойся. Завтра, как домой возвернёшься, так сразу в шкатулку и поместишь. Она сидеть тихо будет. Ты ей теперь хозяйка. Можно и не одну в себе зараз удерживать, да только скидывать нужно всё равно.

Я замерла, поражённая её будничным тоном, и невольно вымученно улыбнулась.

— Выходит, я теперь ходячая копилка для всякой нечисти? — прошептала я, чувствуя, как абсурдность ситуации перевешивает страх. — Коллекционер, так сказать.

Феофания лишь слегка качнула головой, уже направляясь к выходу и увлекая меня за собой.

— Это уж ты потом сама разберёшься, — бросила она через плечо. — А теперь иди отдыхать. Послушница проводит. Вечером ещё поговорим. Есть о чём.

Глава 63

За поворотом широкого коридора меня уже ждала послушница в тёмном одеянии и простом платке, скрывавшем почти все волосы. Несмотря на юные годы, лицо её было серьёзным и сосредоточенным, а взгляд избегал прямого контакта. Она молча склонила голову, когда матушка кивнула в мою сторону, и также молча, без единого слова, жестом пригласила следовать за ней.

Коридоры монастыря были лабиринтом покоя. Каждый шаг гулко отзывался в тишине, нарушаемой лишь шорохом наших одежд. Изредка, словно тени, мимо проносились другие послушницы, спешащие по своим делам, и каждая, едва заметив меня, поспешно уходила в сторону, слегка склоняя голову. Стены, некогда богато расписанные, местами облупились, обнажая древнюю кладку, но даже в этой ветхости чувствовалась мощь веков, прошедших под этими сводами. Воздух был прохладен, наполнен запахом ладана и свечей. К ним примешивался неуловимый дух старины, словно само время в этих стенах застыло, дыша тихой, неземной благодатью.

Мы поднимались по широким каменным лестницам, где каждая ступень была отполирована тысячами ног, а затем снова шли по коридорам, залитым мягким светом из высоких узких окон. Наконец послушница остановилась у одной из дверей и, приоткрыв её, снова указала мне войти.

Комната была небольшой, с белоснежными стенами и одной-единственной узкой кроватью под образа́ми. Стояли простой стол и стул. Окно, занавешенное простенькой белой тканью, позволяло проникать внутрь рассеянному свету. Казалось, здесь ничто не должно отвлекать от дум о вечном. Усталость, накопившаяся за эти дни — а особенно после сегодняшнего обряда и поглощения лярвы, — навалилась с такой мощью, что казалось, будто кто-то вытянул из меня все силы. Не снимая платья, я рухнула на кровать. Стоило моей голове коснуться жёсткой подушки, как сразу же провалилась в забытье.

Сперва это был не сон, а скорее ощущение безграничной лёгкости. Моё тело словно растворилось, оставив лишь сознание, парящее над бескрайними лугами, яркими полями, усыпанными неведомыми цветами, и могучими лесами, кроны которых шумели в такт невидимому ветру. Чувство безграничного счастья, чистого и всепоглощающего, охватило меня, и на какое-то время я забыла обо всём: о Петербурге, Вальмонтах и о прокля́той печати. Но затем сквозь пелену блаженного небытия послышался скрип. Он был тихий, почти неслышный, но почему-то заставил меня резко проснуться. Я открыла глаза и первое, что увидела — это смутный силуэт возле двери. В ту же секунду раздался вежливый, но настойчивый голос юной послушницы, которая отвела меня сюда.

— Гостья, матушка игуменья велела будить вас к вечерней трапезе.

При слове «трапеза» в животе предательски заурчало. Казалось, что я не ела сутки... Время в монастыре текло как-то иначе, чем в миру. Я с трудом поднялась, чувствуя, как мышцы затекли от непривычного положения.

Послушница подала мне кувшин с водой и медный таз. Я сполоснула лицо и руки. Прохлада воды чуть-чуть привела меня в чувство. Затем, снова без слов, девушка повела меня к трапезной.

Наш путь пролегал по тем же тихим коридорам. Из-за приоткрытых дверей доносились приглушённые голоса и шорохи. Сёстры готовились к вечерней молитве или уже торопились к ужину. Монастырские стены, казалось, хранили в себе эхо всех поколений, что жили и молились здесь. Они подавляли любые звуки извне, создавая свою особую атмосферу.

Наконец мы вышли к большой деревянной двери, украшенной простой резьбой. Послушница слегка толкнула её, и я оказалась в просторном зале, залитом мягким светом от тусклых лампад и свечей, расставленных на длинных столах.

Когда я вошла, несколько пар глаз на мгновение поднялись, но тут же опустились. Ни одна из женщин не показывала удивления или любопытства: казалось, что я всегда была здесь. Вдоль столов уже сидели монахини и послушницы. Все были облачены в одинаковые тёмные одежды, лица сосредоточены, а движения размеренны и бесшумны. Никто не разговаривал, лишь тихий скрип скамьи, когда кто-то вставал, нарушали эту умиротворённую тишину. В дальнем конце стола, за приподнятым местом восседала матушка Феофания.

Вечерняя трапеза была скромной. На ужин полагалась рассыпчатая гречневая каша, сдобренная ароматным конопляным маслом, и несколько солёных рыжиков, аккуратно выложенных на общую деревянную тарелку. К ним — увесистый ломоть свежего ржаного хлеба и кружка густого тёмного взвара из лесной сушеницы и яблок.

Я присела на край скамьи и только тогда заметила, что моей соседкой оказалась Арина. Девушка выглядела бледной, но в её глазах больше не было того безумного блеска, который я видела раньше. Заметив меня, спасённая вся подалась вперёд.

— Спасибо вам, барынечка, — едва слышно прошептала она, и её пальцы на мгновение коснулись моего рукава. — Матушка мне всё поведала, как вы от беды меня лютой спасли. Век буду вам благодарна, в каждой молитве имя ваше упоминать буду.