Развод с Некромантом: Верни Моё Сердце! - Виктория Северина

и тем, на что ты получил вечное право.

Мирель не ответила.

Слова были правильными.

Слишком поздно.

Но правильными.

— Ты могла дать сердце, потому что любила меня, — продолжил Адриан. — И потом потребовать обратно, когда условия изменились.

— Да.

— Даже если мне от этого больно.

— Да.

— Даже если я умираю.

Мирель закрыла глаза.

— Да.

Адриан повернул голову.

— Скажи ещё раз.

Она посмотрела.

— Что?

— Что ты меня не убиваешь.

Мирель почувствовала слёзы.

— Я не убиваю тебя.

Он тяжело вдохнул.

— Просто перестаёшь спасать.

— Да.

Адриан закрыл глаза.

Долго.

Потом кивнул.

— Теперь понимаю.

Не полностью.

Наверное, никто не понимает всё за один вечер.

Но достаточно.

Мирель взяла его за руку.

Сама.

Он удивился.

— Это не прощение, — сказала она.

Адриан слабо улыбнулся. — Я даже не спросил.

— Собирался.

— Возможно.

Она сжала пальцы.

— Я не знаю, прощу ли.

— Не обязан.

— Что?

Он открыл глаза.

— Ты не обязана.

Мирель почувствовала, как слёзы потекли сильнее.

Вот ещё одно слово, которое он наконец сказал правильно.

— Спасибо.

— Очень поздно.

— Да.

Они сидели рядом.

Не муж и жена.

Не обвинитель и виновный.

Два человека, прожившие вместе двадцать лет и дошедшие до конца.

Адриан рассказал несколько вещей, о которых Мирель никогда не знала. Как однажды заложил собственное кольцо, чтобы купить ей лекарство, но соврал, что потерял. Как боялся первого года брака больше любого ритуала, потому что был уверен, что она однажды поймёт, насколько он беден и странен. Как после первой неудачной надежды на ребёнка сам купил маленькую деревянную лошадку, не зная, что у Мирель уже есть такая же.

— Что сделал?

— Спрятал.

— Где?

— В старом сундуке.

Она засмеялась сквозь слёзы.

— У нас было две.

— Видимо.

— И оба молчали.

— Это у нас хорошо получалось.

Мирель качнула головой.

— Особенно у тебя.

Адриан улыбнулся.

Потом очередная волна вернулась.

Сильнее.

Он застонал.

Тело начало дрожать.

Мирель позвала лекаря, но Адриан остановил.

— Не надо.

— Тебе больно.

— Уже ничего не сделает.

— Всё равно.

Он сжал её пальцы.

— Останься.

Мирель замерла.

— Останусь.

Она могла.

Это был её выбор.

Не обязанность жены.

Не долг.

Просто желание не оставлять человека одного.

Ночь пришла медленно.

Рейвен тоже оставался жив.

Лина дважды приносила новости: кровь остановили, жар есть, но он в сознании. Второй раз передала его сообщение.

— Сказал: «Не торопись».

Мирель закрыла глаза.

Конечно.

Не «иди ко мне».

Не «он недостоин».

Просто не торопись.

Адриан услышал.

— Он знает, что ты здесь?

— Да.

— И не ревнует?

Мирель почти улыбнулась. — Думаю, ревнует.

— Тогда почему…

— Потому что я решила остаться.

Адриан кивнул.

— Учится быстрее меня.

— Возможно.

— Ненавижу его.

— Знаю.

— Но немного меньше.

— Большой прогресс.

Он усмехнулся.

После полуночи дыхание стало хуже.

Лекарь всё-таки пришёл.

Послушал.

Посмотрел на Мирель.

Она поняла.

Адриан тоже.

— Сколько? — спросил он.

— Часы.

— Спасибо.

Врач ушёл.

Мирель села обратно.

Адриан смотрел в потолок.

— Странно.

— Что?

— Я столько лет работал со смертью.

— И?

— Думал, буду воспринимать лучше.

Мирель улыбнулась сквозь боль. — Ты всегда был плох в личном применении теории.

Он тихо рассмеялся.

Потом посмотрел.

— Я боюсь.

— Знаю.

— Останешься до конца?

— Да.

Он закрыл глаза.

— Спасибо.

Мирель держала его руку.

Не говорила, что всё будет хорошо.

Не будет.

Не говорила, что прощает.

Не знала.

Не говорила, что любит.

Это слово уже принадлежало прошлому.

Но рядом оставалась.

Иногда этого достаточно.

Перед рассветом Адриан попросил открыть окно.

Мирель удивилась.

— Холодно.

— Знаю.

Она открыла.

В комнату вошёл сырой воздух.

Пахло дождём.

Адриан вдохнул.

Слабо.

— Ты любила этот запах.

Мирель почувствовала слёзы.

— Да.

— Я забыл.

— Я тоже.

Он посмотрел.

— Море увидишь?

— Да.

— Хорошо.

— Привезу Лианне ракушку.

Адриан почти улыбнулся. — Конечно.

Несколько минут молчали.

Потом он спросил: — С ним?

Мирель поняла.

— Не знаю.

— Хорошо.

Вот удивительно.

Никакой боли в ответе.

Просто признание, что будущее не обязано быть решено сейчас.

Адриан тяжело выдохнул.

— Сердце бьётся?

Мирель положила руку на грудь.

Настоящее.

Сильное.

Её.

— Да.

Он кивнул.

— Тогда всё правильно.

Эта фраза могла бы прозвучать красивым финальным оправданием.

Но Мирель не захотела так.

— Не всё.

Адриан открыл глаза.

Она продолжила мягко: — Не всё было правильно.

Он смотрел.

Потом улыбнулся.

— Да.

— Но это — да.

Мирель положила его руку себе на грудь.

Через ткань платья он почувствовал сердцебиение.

Глаза закрылись.

— Твоё.

— Моё.

— Наконец понял.

Голос стал почти неслышным.

Через несколько минут пальцы ослабли.

Не сразу.

Не театрально.

Просто перестали держать.

Мирель почувствовала момент.

Сердце у неё в груди продолжало биться.

У Адриана — остановилось.

Она сидела рядом ещё долго.

Не кричала.

Не звала.

Потом заплакала.

По человеку, которого любила двадцать лет.

По молодому мужчине над аптекой.

По мужу, который грел руки.

По детям, которых не было.

По ошибкам.

По всему хорошему, что не смогло сделать остальное правильным.

И по тому, что теперь уже нельзя изменить.

Когда солнце начало подниматься, Мирель осторожно убрала его руку со своей груди и встала.

Сердце тяжело ударило внутри.

Не чужая смерть.

Не долг.

Просто жизнь.

Её собственная.

Она закрыла окно.

Потом пошла к двери.

За ней ждал другой человек, который тоже едва не умер, возвращая ей свободу.

Но прежде чем идти к нему, Мирель ещё раз посмотрела на Адриана.

— Прощай, — сказала она тихо и вытерла лицо. — Не знаю, простила ли. Но я помню.

Этого оказалось достаточно.

Она вышла из комнаты.

И впервые за двадцать лет смерть, которая принадлежала Адриану, осталась с Адрианом.

А сердце Мирель — с Мирель.

Глава 24. Сердце в собственной груди

Первые два дня после смерти Адриана Мирель почти не помнила как последовательность событий. Остались отдельные куски: холодная вода в серебряном кувшине, которую Лина заставляла её пить маленькими глотками; лицо лекаря над раной Рейвена; старая Марта, плачущая в коридоре так тихо, будто всё ещё боялась разбудить хозяина; Нерваль, который несколько раз начинал говорить о трауре, распоряжениях, закрытии дома для визитов и каждый раз останавливался, увидев Мирель. Настоящее сердце в груди болело почти постоянно. Не острой болью, а тяжёлой, глубокой, особенно когда она резко вставала или долго шла, и лекарь объяснял, что тело двадцать лет жило с магической заменой, поэтому теперь ему приходится заново привыкать к собственному ритму. Мирель слушала, кивала и временами клала ладонь на грудь просто затем, чтобы почувствовать удар. Он приходил каждый раз. Не из ковчега. Не через толщу металла и чужой обряд. Внутри неё.

Рейвен тоже выжил, хотя первые сутки это слово казалось слишком смелым. Рана через грудь