Развод с Некромантом: Верни Моё Сердце! - Виктория Северина

оказалась глубокой, две другие разошлись уже после того, как его вынесли из усыпальницы, и к вечеру жар поднялся так высоко, что лекарь перестал ругаться и начал отвечать односложно. Мирель несколько раз приходила к двери комнаты, куда его положили, но не входила надолго. Не потому, что не хотела. Наоборот, именно желание сидеть рядом до утра и следить за каждым вдохом показалось ей слишком знакомым. После всех разговоров о праве другого человека жить собственной жизнью она не собиралась превращать выздоровление Рейвена в новый долг, который он должен выдержать ради её страха. Поэтому приходила, спрашивала, нужна ли она, иногда меняла воду или помогала Лине, а когда он, едва приходя в сознание, говорил: «Спи», действительно уходила. В первый раз это далось почти невыносимо. Во второй — чуть легче.

Адриана похоронили через четыре дня.

Не в том саркофаге, возле которого он стоял во время последнего разговора, потому что тело ещё нужно было подготовить, а родовая церемония после всего произошедшего превратилась в мучительный спор. Старшие Эртейны требовали закрытого обряда, привычной формулы о великом некроманте, защитившем род и корону, и почти не упоминать сердечную систему. Лианна, узнав, предложила вслух поставить рядом с его именем список всех женщин, чьи сердца лежат под той же крышей, после чего семейный совет закончился раньше обычного. Мирель не спорила о надгробии. Сил не было, да и не хотела превращать смерть Адриана в ещё один способ публично наказать его. Она настояла только на одном: усыпальницу больше не закрывать для женщин рода.

Этого оказалось достаточно.

На похороны приехали люди, которых Мирель не видела годами. Коллеги Адриана. Придворные. Старые родственники. Ученики. Те, кто знал его как сильнейшего некроманта поколения, и те, кто помнил бедного молодого специалиста, способного спорить со старшими до рассвета. Мирель стояла в чёрном платье и слушала, как разные люди рассказывают о совершенно разных мужчинах. Один спас ему жизнь на северной экспедиции. Другой дал работу. Третий когда-то ненавидел, потом уважал. Несколько человек плакали искренне. Мирель не чувствовала желания исправлять их память. Адриан действительно был всем этим. Хорошее не исчезло после правды о сердце, так же как правда о сердце не исчезла из-за хорошего.

Эстель пришла одна и стояла далеко.

Мирель заметила её уже после начала церемонии. Пророчица выглядела очень молодой в простом чёрном платье, без серебряных украшений дара и без привычного хрустального прибора. Когда гроб опускали, она закрыла лицо ладонями и плакала так же, как могла бы плакать любая женщина, потерявшая мужчину, с которым связывала будущее. Мирель почувствовала жалость, но не подошла. Не потому, что хотела наказать. Просто некоторые горести не становятся общими только из-за одного покойника.

После церемонии Эстель подошла сама.

— Я уезжаю, — сказала она.

Мирель посмотрела на неё. — Куда?

— На запад. Пока к своему дому.

— Из-за Адриана?

Пророчица усмехнулась. — Теперь почти всё из-за него.

Они стояли возле старой липы, под которой несколько лет назад Мирель спорила с садовником о больной ветке. Вокруг проходили люди, но никто не подходил близко.

— Видения вернулись? — спросила Мирель.

Эстель несколько секунд молчала. — Другие.

— Мальчик?

Лицо дрогнуло. — Иногда. Очень далеко. Уже не здесь. Не знаю, мой ли вообще.

— Значит, всё ещё возможно.

— Возможно всё. Я наконец начинаю ненавидеть это слово.

Мирель почти улыбнулась. — В нашем доме было другое любимое.

— «Не уверен»?

— Именно.

Эстель тоже улыбнулась, но сразу стала серьёзной. — Я была готова оставить твоё сердце у него.

— Знаю.

— Даже после того, как поняла, что делает обряд.

— Знаю.

— И всё равно считаю, что тогда поступала разумно.

Мирель удивилась не признанию, а отсутствию оправдания.

— Почему говоришь сейчас?

Эстель посмотрела на могилу. — Потому что, наверное, хочу, чтобы ты знала: я не стала хорошим человеком только потому, что он умер.

— Я и не ждала.

— И ты не стала святой, потому что вернула сердце.

— Это особенно облегчает.

Эстель тихо рассмеялась.

Потом выдохнула. — Но я больше не думаю, что увиденное будущее даёт право заставлять других жить ради него.

Мирель посмотрела внимательнее.

— Почему?

— Потому что оно всё равно исчезло.

Ответ оказался простым и жестоким.

Эстель опустила взгляд. — Я делала всё правильно, если считать целью мальчика. Выбрала подходящего мужчину. Нашла редкую совместимость. Видела сильную линию. Давила, когда вероятность падала. И всё равно ничего не получилось.

— Будущее не было обещанием.

— Да.

— Ты сама говорила.

— Говорить проще.

Они помолчали.

— Ты бы снова выбрала Адриана? — спросила Мирель.

Эстель задумалась по-настоящему. — Если бы знала всё, что знаю сейчас?

— Да.

— Не знаю.

Мирель кивнула. — Хороший ответ.

— Ты теперь заразилась от палача.

— Очень.

Эстель посмотрела куда-то за плечо Мирель. Рейвен на похороны не вышел. Ему ещё запрещали вставать дольше чем на несколько минут.

— Он жив?

— Да.

— Хорошо.

Мирель удивилась.

Эстель пожала плечами. — Не хочу ещё одной смерти.

На этом они расстались.

Без прощения.

Без обещания когда-нибудь стать подругами.

Просто две женщины, которые слишком долго стояли по разные стороны одного будущего и наконец получили возможность идти в разные стороны.

Настоящая перемена началась не после похорон, а через неделю, когда Тереза пришла в усыпальницу за своим ковчегом.

Не одна.

С сыном.

Высоким мужчиной лет сорока, которого Мирель знала ещё мальчиком. Тереза родила его до сердечного обряда, и теперь он стоял рядом с матерью, бледный, растерянный, явно не знающий, что чувствовать по поводу собственного отца, семейной традиции и сердца женщины, которую всю жизнь считал просто холодной.

— Я пока не хочу возвращать, — сказала Тереза Рейвену.

Он к тому времени уже мог сидеть в кресле, но ходил с трудом и пришёл в усыпальницу только потому, что сама Тереза настояла на разговоре. Мирель сразу хотела возразить, однако он посмотрел тем самым выражением, после которого ей приходилось вспоминать их соглашение о риске. Поэтому она просто шла рядом и следила, чтобы он не изображал здорового.

— Тогда зачем забираете? — спросил Рейвен.

Тереза прижала ковчег к груди. — Хочу, чтобы он был у меня.

— Это уже достаточно.

— А если передумаю?

— Вернёте.

— В усыпальницу?

— Куда захотите.

Тереза нахмурилась, будто сама формулировка «куда захотите» была слишком широкой.

— Можно держать дома?

— Да.

— В спальне?

— Да.

— Даже если семья против?

Лианна, стоявшая рядом, фыркнула. — Особенно если семья против.

Тереза посмотрела на неё раздражённо. — Ты после возвращения стала невыносимой.

— Я до этого тоже была. Просто молчала.

Сын Терезы неожиданно рассмеялся.

Она резко повернула голову.

— Что?

— Ничего, мама.

— Я слышу.

— Вот именно.

Тереза смотрела на него несколько секунд, а потом впервые за весь разговор уголок её рта дрогнул.