Пиратки - Пенелопа Дуглас

Теперь же всё кажется ложью, потому что это была всего лишь гонка. Как тот грузовик, которым они должны были делиться, но который на самом деле всегда был только Кейда.

Очко Хантеру. Счёт сравнялся.

Слёзы продолжают капать.

По улице с рёвом проносится мотоцикл, его двигатель слышен ещё до того, как сам байк появляется в поле зрения. Краем глаза я вижу, как он влетает, резко сворачивает вправо, на нашу подъездную дорожку, и, не поднимая головы, понимаю, что это Ной.

Я сижу, надеясь, что он меня не увидит. Листья на дереве редкие. В это время года я не так уж невидима.

Но через мгновение он снимает шлем и заглядывает за угол дома. Я снова опускаю взгляд, не машу.

Он подходит: одна рука в кармане, в другой – прозрачный пластиковый пакет с чем–то, похожим на сахарную вату. Он останавливается под деревом и смотрит вверх, но, когда я ничего не говорю, просто подпрыгивает и забирается ко мне.

Карабкаясь по веткам, он плюхается на ту, что тянется к моей комнате, и поворачивается ко мне лицом.

Мой голос хриплый.

– Я не хочу разговаривать.

– Ничего, – говорит он. – Я привык быть тем, кто болтает.

На самом деле я хотела сказать «я хочу побыть одна», но я не могу быть грубой с Ноем.

Можно было бы подумать, что он захочет съехать и жить отдельно, но нет, он обожает жить в семье. Даже если его постоянно поучают в наших попытках его цивилизовать. У моего отца чуть не случился припадок, когда приехала полиция из–за того, что Ной сжигал мусор у нас во дворе.

Тогда–то он и узнал, что мусор у нас выставляют на обочину для вывоза – прямо как в семьях по телевизору.

А моя мама завизжала, когда зашла в гараж и увидела, как Ной спускает кровь с обезглавленного оленя, которого купил у одного из своих новых друзей, ходившего на охоту утром. Он собирался приготовить нам рагу или что–то вроде того.

Она убежала, ее чуть не стошнило. Джеймс просто включился и стал помогать Ною.

Он обожает здесь жить. Говорит, что ему ещё нужно взрослеть.

Он открывает пакет, отщипывает немного сахарной ваты и протягивает ее мне.

Я беру немного. Синяя – моя любимая.

Кладу её в рот, сахар рассыпается на мелкие крупинки, а вкус ярмарок и праздников тает на языке. Солнечный луч на мгновение падает на щёку, и я почти улыбаюсь.

– Вкусно.

Он кивает, откусывает ещё и смотрит на улицу. Наверное, взял ее на параде. Он видел драку?

– Я вырос в окружении тысяч деревьев, – говорит он. – Но почти никогда на них не лазил.

Он снова протягивает мне пакет, и я беру ещё немного.

– Люди едут в Чапел–Пик ради гор, катания на лыжах зимой, пеших походов и внедорожников летом, пейзажей...

Я моргаю, и ещё одна слеза скатывается по щеке.

– Звучит красиво, – бормочу я.

– Я ненавидел это.

Я резко поднимаю на него глаза, и он усмехается.

– Мне нравятся люди. – Он пожимает плечами, жуя и проглатывая. – Я хотел соседей, шум, культуру...

Культуру? Я хмурю брови, он замечает и откидывается назад с видом оскорблённого.

– Да пошла ты, мне нравятся пьесы и всё такое.

Наконец я слегка улыбаюсь.

Он продолжает, снова уставившись на улицу.

– Мы были так изолированы там, наверху, и я не помню времени, когда эти величественные горы не казались бы мне стенами.

Не могу представить, как можно заскучать от такого вида каждый день, но уверена, что это так. Ко всему привыкаешь.

И уединение было бы тяжёлым. Я похожа на Ноя. Мне нравится движение.

– А когда мы кого–то и видели, – говорит он, – это была всё та же старая хрень. Ты меняешь одних и тех же девиц в своей постели, решив жить настоящим, потому что единственное, что поднимает тебя с утра – мысль о банке пива, которую ты откроешь в пять вечера, и о том, кого трахнешь этой ночью.

Я смотрю, как он уставился на улицу, и сердце вдруг начинает биться чаще. Я никогда не слышала, чтобы он так говорил.

Не уверена, шокирована ли я или просто ценю, что в этом доме со мной разговаривают не как с ребёнком.

– Но я продолжал это делать. – Его голос звучит напряжённо. – День за днём, год за годом, потому что я не знал, найду ли то, что хочу, если уеду. – Он замолкает, тяжело дыша. – Не думаю, что я бы вообще уехал, если бы она не уехала первой.

– Кто?

Наконец он смотрит на меня.

– Сводная кузина, вообще–то. – Он достаёт ещё сахарной ваты. – Как ты с Хантером и Кейдом.

Он предлагает мне ещё, но я забыла съесть то, что у меня в руке. Я запихиваю её в рот.

– Я оставался несчастным, – он сглатывает, – потому что слишком боялся уехать и рискнуть потерпеть неудачу. Калеб не проронил ни слова с четырёх лет. А мой отец перестал понимать, зачем он живет. Страх разлагал нас.

Он рассказывал о Калебе. Его старшем брате.

– И однажды, – он говорит, делая паузу, чтобы улыбнуться, – она приходит в наш дом, и мы снова начинаем бороться за свою жизнь, потому что теперь у нас есть то, что мы не хотим терять.

– Её там больше нет?

– Нет.

Он сказал, она уехала первой.

– Она нашла то, чего хотела, но не то, что ей было нужно. – Мы оба тянемся за новой порцией сахарной ваты. – Так что... эта восемнадцатилетняя девушка, отчаянно влюблённая, разбивает себе сердце и уходит, потому что не хочет тратить ни секунды больше на того, кто лишает её душевного покоя.

Грудь ноет и сжимается, глаза снова наполняются слезами, и я не знаю, почему. Мой дедушка говорил, что люди, которых ты пускаешь в свою жизнь, должны оставаться в ней, потому что делают её лучше. Если они делают её хуже, тогда...

Просто трудно, когда иногда это так приятно.

Взгляд Ноя смягчается.

– И я подумал: если она смогла, смогу и я. И когда она так и не прибежала назад, мой брат сделал то, чего никогда раньше не делал, – тоже уехал из Чапел–Пик. Чтобы найти её.

Чтобы последовать за ней.