Пиратки - Пенелопа Дуглас

дома лучше, но всё равно будет трудно уезжать из Уэстона. Мне нравится Бастьен. Он разговаривает с нами как со взрослыми и задаёт больше вопросов, чем даёт ответов. Я не люблю людей, которые думают, что знают всё.

То есть, я понимаю важность обучения программированию, почему важен мой кредитный рейтинг и как работает фондовый рынок. Я знаю, что новые профессии появляются каждый день, налоги помогают обществу функционировать, а нас готовят быть полезными винтиками в огромной машине, и, знаете, я даже не особо против. Я люблю помогать экономике. Люблю шопинг.

Но мне не нравятся эти предметы. Они неинтересные, и у меня никогда не возникает чувства, будто я что–то открываю.

С тех пор как я приехала в Уэстон, я открыла в себе одну новую вещь. Возможно, когда–нибудь я стану родителем из Шелбурн–Фоллз, но я уже не могу утверждать, что хочу свою куртку обратно. Не сейчас.

Мы сдаём работы, и я провожу день, глядя прямо перед собой.

Даже когда чувствую его.

Я уже подумала, что он, возможно, не придёт, когда не увидела его с командой на первом уроке. У Хантера есть привычка уходить. Это уже третья школа для него за чуть больше, чем год, после того как он ушёл из школы Фоллз и Сент–Мэттью.

Но я иду по коридору и знаю, когда именно прохожу мимо него и его друзей, стоящих у шкафчиков, и знаю, что он смотрит на меня.

Я не смотрю в его сторону.

Я делаю долгий вдох и выдыхаю, и тяжесть заботы исчезает.

Я разговариваю с Коди в столовой, остальные – со своей компанией за столом футболистов, а после уроков остаюсь, помогая мистеру Бастьену распечатать все письма, которые ученики прислали сегодня по email.

Он не читает их, прежде чем попросить меня разложить по конвертам, включая то, что написала я, написав имя автора на лицевой стороне. Он велит мне их запечатать.

– Вы будете их отправлять? – вырывается у меня.

Он не может. Я не хочу, чтобы это попало в мой дом.

Он качает головой.

– Нет. Просто доверься мне.

Я приподнимаю бровь и продолжаю своё дело.

После того как я ухожу, парковка пуста, но вместо того, чтобы идти к Нок–Хилл, я спускаюсь в район фабрик и вижу свой мотоцикл, всё ещё припаркованный перед заброшенной страховой конторой.

Однако волосы на затылке встают дыбом. Я поднимаю голову и оглядываюсь. Листья проносятся через улицу, рабочие спрыгивают с буксира внизу по улице у причала, я вижу маму с сумкой продуктов, рядом с ней идёт маленький мальчик.

Никто за мной не наблюдает, хотя есть такое ощущение.

Я поднимаюсь к Глотке Филана и делаю заезд за заездом следующие два часа. Мне не следовало быть здесь без присмотра. Мне следовало надеть больше защиты, и не стоило бы так разгоняться, но я выкидываю всё из головы, когда сердце ухает в желудок, и я просто еду. Я должна.

Я несусь вверх по холму, виляя между выбоинами и объезжая знак «Дорога закрыта». Взлетаю на вершину и резко поворачиваю руль вправо, скользя вниз по уступу, как учил Фэрроу. Колено задевает землю, и я чувствую жгучую боль, когда джинсы рвутся, но со мной всё в порядке. Я несусь вниз и снова вверх, за поворот, и обратно к финишу.

Солнце садится, тьма подкрадывается, и тот взгляд, что я чувствовала на себе раньше, теперь в лесу, позади меня, впереди, повсюду. Я снова взлетаю на уступ, и вдалеке сзади появляются фары.

Машина.

Машины сюда не поднимаются. Дорога закрыта и всё такое. Даже мне самой не положено здесь быть.

Она нагоняет меня, но не настолько близко, чтобы угрожать. Но всё же я сбавляю скорость и медленно еду вокруг уступа, делая передышку, прежде чем снова разогнаться и помчаться обратно к Нок–Хилл. Она следует за мной всю дорогу, и я подруливаю к обочине перед своим домом, резко тормозя.

Машина, старый чёрный BMW со ржавчиной на решётке радиатора, останавливается на другой стороне улицы, перед домом Флетчера.

Констин вылезает из нее. Он один.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, но во взгляде – строгость.

Он подходит ко мне, бросая взгляд на мой дом.

– Фэрроу сказал присматривать за тобой, – говорит он. – Ради твоей безопасности.

– Фэрроу тебе это сказал?

Я слезаю с мотоцикла и снимаю шлем.

Фэрроу попросил бы Хантера. Конечно, это не значит, что Хантер согласился бы.

Он сокращает расстояние между нами, останавливаясь на тротуаре передо мной.

– Мне нужно проверить дом.

– Зачем?

– Там кто–то есть, – говорит он.

Я поворачиваю голову, глядя на лестницу. Что?

– Я только что видел движение в окне.

Да ладно.

– Хватит нести чушь.

Я бегу вверх по ступенькам, прочь от него. Он просто пытается проникнуть внутрь. Это было достаточно очевидно, когда он приглашал меня на выпускной. Я сказала Хантеру, что подумаю, и это же я сказала Констину, но только потому, что не успела быстро придумать причину для отказа. Как будто мне нужна причина.

Просто меня редко приглашают куда–то, и необходимость отказывать людям заставляет меня чувствовать себя неловко.

Он догоняет меня, хватает за руку и разворачивает.

– Ты всё ещё заложница, – говорит он. – Мне не нужно спрашивать.

– Нет, нужно, – поправляю я его. – И я могу сказать нет.

Это мой дом до конца недели.

Он смотрит на меня сверху вниз, его выражение лица слегка смягчается.

– Впусти меня, – шепчет он.

Я знаю, чего он хочет, если войдёт. Хантер наблюдает за этим сейчас? Я бросаю взгляд за спину Констина, на дом Хантера и Фэрроу. Не вижу никаких признаков жизни в доме.

– Впусти меня, – настаивает он снова.

Он проводит пальцами по моему подбородку, я вздрагиваю и отталкиваю его.

Я вбегаю внутрь, захлопываю дверь и лечу наверх, в свою комнату, к телефону, который оставил мне Хоук.

Я распахиваю дверь и вижу Хантера: он сидит в моём рабочем кресле, облокотившись локтями на колени.

На моём столе лежит новый телефон, всё ещё в коробке.

Он смотрит на меня, на его лбу – болезненные морщины.

Ему не следовало находиться в моей комнате без разрешения.

Я вхожу, бросаю сумку, подхожу к тумбочке и достаю телефон, который дал мне Хоук.

– Мне нужно делать домашку.

Он мгновенно поднимается на ноги.

– Дилан, пожалуйста, позволь мне извиниться.

Я включаю телефон, дожидаясь загрузки.

–