Пиратки - Пенелопа Дуглас

Глава 22. Неизвестный

– Эти Пираты... – Дикон смеётся, потирая висок, пока мы слушаем, как Пират и Бунтарь выясняют отношения наверху, прямо над нашими головами. – Гребаные кролики, – говорит он, держа между пальцев зажжённую сигарету. – Прямо как она.

Она.

Он смотрит на меня, пока я сижу в одном из наших мягких кресел в гостиной, а изголовье кровати наверху бьётся о стену.

Мы стояли на кухне, когда она вбежала. Мы слышали шаги на лестнице, приглушённые разговоры, спор, ощущение борьбы, так что мы остались поблизости, но затем послышались стоны.

И что–то вроде криков, но это были крики от удовольствия. Те, что мужчины обожают слышать, потому что делают что–то правильно, а не плохо.

Нам стоит уйти сейчас.

Дилан Трент снова кричит, и я закрываю глаза, почти вспоминая вкус таких стонов. Почти.

Уинслет МакКрири не заслужила того веселья, что испытала в этом доме.

– Прямо… как… она, – воркует Дикон, улыбаясь мне. – В той комнате было так темно, что она почти не различала нас.

Он отводит взгляд от Дикона, вспоминая, как они с Уинслет впервые оказались в той самой комнате, где сейчас находятся Дилан и Хантер.

Она знала, кто есть кто. Она всегда знала.

***

Он спускается по лестнице с чердака, открывая дверь в коридор наверху.

Дикон сидит, прислонившись к стене справа, между ванной и старой комнатой наших родителей. На нём армейские камуфляжные штаны, он без рубашки, одна из его рук перекинута через согнутое колено.

Он откидывает голову на стену и усмехается мне. В доме темно, из–за шторма отключили свет и уличные фонари снаружи. Луна даже не пробивается сквозь тучи.

Я дёргаю подбородком, приказывая ему пройтись. Теперь моя очередь.

Его улыбка становится шире, и он сбегает вниз по лестнице, но не уходит из дома. Он хочет это услышать.

Я останавливаюсь у её двери, лишь мельком увидев её с тех пор, как её обменяли на нас в рамках «обмена пленными» несколько дней назад. Она знает, что я здесь, но я хотел, чтобы он сначала получил своё удовольствие. Он этого заслуживает.

Открывая дверь, я останавливаюсь в проёме и вижу, как она садится в кровати.

– Дикон? – спрашивает она.

Ночь такая тёмная, что дождю не за что зацепиться даже искоркой света. Он бьётся в её окно, и я различаю стол и кровать моего брата. Его фотографии на стене и красивые шторы. Он всегда больше всех проявлял инициативу по дому, стараясь сделать его уютным. В его комнате комфортно. Ей не следует здесь находиться.

Я вхожу, закрывая за собой дверь, и останавливаюсь у изножья кровати. Я беру её простыню и мягко дёргаю.

Она отпускает её, и я различаю в темноте очертания её обнажённой груди, живота и лёгкий намёк на трусики.

Я вижу, как её грудь опускается, когда до неё доходит. Я крупнее брата.

– Это ты, – говорит она.

Она встает с кровати, но я тут же оказываюсь рядом, хватаю фонарик и швыряю его за спину, в чёртову стену.

Она прикрывается руками. С Диконом она не прикрывалась. Они оба одинаковые. Их сердца перестали работать, а может, у неё оно никогда и не билось, но теперь, когда она достаточно взрослая, чтобы отвечать за свои преступления, никто не призывает её к ответу.

Я призову. Она будет уничтожена, когда покинет меня.

Она поднимает подбородок и смотрит на меня.

– Все знают про тебя, – дразнит она. – У тебя с головой не всё в порядке, да? Ты раньше лежал в больнице? Мой отец так говорил.

Я сжимаю челюсти так сильно, что становится больно.

Она обходит меня, заставляя развернуться.

– Все шушукаются о тебе, будто ты вампир или что–то в этом роде, – говорит она, – Но я думаю, ты, наверное, просто туповат. Ты умеешь говорить, а?

Я хватаю её за руки и прижимаю к стене, нависая над ней.

Она опускает руки, проводит большим пальцем по соску.

– Ты этого хочешь? – мурлычет она. – Хочешь переспать со мной? В психушке у тебя было немного девушек, да?

Блядская сука.

Я тянусь к полке слева от её головы и срываю её со стены. Книги брата разлетаются, мебель опрокидывается.

Я бью кулаком в дверь справа от неё, разворачиваюсь и швыряю тумбочку через всю комнату.

– О, вот и хозяин дома появился, – распевает она. – Какой же ты большой и сильный.

Я набрасываюсь на неё, зажимая её чёртову маленькую голову в руках, и мне остаётся только повернуть ее шею в другую сторону.

– Давай же, – подстрекает она, но я чувствую, как дрожит её тело. – Покончи с этим. Сделай мне больно! Я знаю, вы оба этого хотите. Сделай мне больно!

– Я не хочу причинять тебе боль, – рычу я ей в лицо. – Я хочу, чтобы для тебя всё закончилось очень быстро.

Я не замечаю, что её руки обхватили мои бицепсы, пока она не впивается пальцами глубже.

Мы держим друг друга, и я жду, когда она станет умолять. Рыдать. Объяснять.

Извиняться за то, что она с ним сделала, потому что Фоллз всегда считают, что мы – дерьмо, на которое можно скидывать всё что угодно и не принимать в расчёт.

Но пока я держу её, а она держит меня, я чувствую это в её теле. Сердцебиение. Боль. И разум, полный секретов, как и у всех нас.

Но её гордость, её эго и её чёртов рот...

Почему мой брат любил её?

– Как можно любить кого–то настолько уродливого? – спрашиваю я её.

Она замирает, и когда говорит, я слышу в её голосе печаль.

– Никто и не любит.

Она не плачет, и я почти припадаю лбом к её лбу.

Нет, не любят. Никому не нужны сломанные люди.

Я опускаю руку, сжимая край её трусиков, и она не отстраняется. Её грудь касается моей, я запускаю другую руку ей в волосы, желая унести её наверх. На чердак. Привязать в своей кровати.

Но я целую её в лоб и отпускаю.

– Иди спать.

Я выхожу из комнаты, хлопаю дверью и покидаю дом, чтобы постоять под дождём.

***

– Ты видел блондинку, что была здесь на днях? – спрашивает Дикон. – Кажется, её звали Куинн?

Стук изголовья наверху стих, но дверь пока не