Пиратки - Пенелопа Дуглас

Я крепче обнимаю её, другая рука находит её бедро на моём животе. Я мягко сжимаю его.

– Когда мы достигли определённого возраста, мне казалось, что нужно ждать приглашения, – признаюсь я.

– А что, если я застенчивая? – Она приподнимает голову, опираясь на локоть. – Что, если я такая же застенчивая, как ты, и мы будем спотыкаться о собственные комплексы и никогда больше этого не повторим?

Никогда больше...

Её грудь прижимается ко мне, тепло между её ног касается моего бедра, но разливается по всему моему телу.

– Что, если я не хочу быть той, кто за кем–то бегает, – спрашивает она, – а ты закопал то, чего хочешь, глубоко внутри, как всегда это делаешь, и мы уедем в далёкие друг от друга колледжи, и я встречу кого–то ещё?

Я впиваюсь пальцами в её кожу.

– И в это же время в следующем году этот кто–то поцелует меня? – продолжает она. – И будет держать меня в своих руках?

Образы заполняют мой мозг, каждая мышца в теле напрягается до предела.

– А что, если я полюблю его? – спрашивает она меня.

Я тяжело выдыхаю, переворачиваю её на спину, и мы меняемся местами. Я оказываюсь между её ног. Глядя ей в глаза, я направляю свой член внутрь и глубоко вхожу.

Она стонет, запрокидывая голову, когда я вхожу снова.

И снова.

– Это я делаю это с тобой, – шепчу я.

Сама мысль о том, что она может влюбиться...

Что она захочет кого–то другого...

– Ты никогда не принадлежала никому, кроме меня, – говорю я ей.

Она переворачивает меня, садится сверху, и я впиваюсь пальцами в её бёдра, наблюдая, как её прекрасное тело движется подо мной.

И я тоже никогда не принадлежал никому другому.

***

– А можно нам блинчиков? – умоляет она, вприпрыжку сбегая по лестнице передо мной. – Я так голодна, что могла бы съесть свои ботинки.

Мы заходим в прихожую, и я притягиваю ее бедра к себе, зарываясь носом в ее волосы.

– Да, еда, – говорю я ей. – Много еды.

Уже больше восьми утра, и хоть сегодня воскресенье, я никогда не сплю долго. Но я не мог её потревожить. Она уснула у меня на руках, и так мы и пролежали, пока она не проснулась. Я сам то дремал, то просыпался, но в основном просто держал её.

Я думал о шитье, об уроках игры на кларнете, которые я посещал в одиннадцать лет, и о статистике, связанной с нежелательной почтой. Как будто она до сих пор существует. Неужели люди ее открывают? Нужно положить этому конец.

Я думал о каждой скучно вещи, только чтобы снова не возбудиться от её обнажённого тела, прижавшегося ко мне. Милые и тихие звуки, которые она издавала, было невозможно игнорировать.

Всё, чего я хотел, – это думать о ней. Нам не следовало делать это без презерватива. Теперь я знаю, каково это – чувствовать её без него, и с ним ощущения будут совсем другими.

– За завтрак платишь ты, – говорит она, беря меня за руку. – Кажется, моя карта где–то под задним сиденьем твоей машины.

Я смеюсь, беру её за лицо и целую, собираясь сказать, что найду её, но что–то привлекает мой взгляд, и я останавливаюсь на полпути. Заглянув за её плечо, в гостиную, я вижу, как все разлеглись с плакатами и красками.

Фэрроу отводит взгляд, потирая нос, чтобы скрыть улыбку, а все остальные молча уставились на нас.

Я отстраняюсь, Дилан оборачивается, следуя за моим взглядом. Я осматриваю комнату, проверяя, не направил ли кто–нибудь на нас телефон, чтобы сфотографировать.

– Что тут происходит? – спрашивает Дилан, подходя ближе к огромному листу белой упаковочной бумаги на полу. На ней нарисованы синие буквы, но я не могу разобрать, что там написано – девчонки развалились прямо на ней. ТиСи, Андерс и Лука надувают синие и белые шарики.

– Парад, – объявляет Фэрроу. – В Фоллз, помнишь?

– Точно, – кивает Дилан.

Мы оба забыли.

– Я могу помочь? – спрашивает она.

Но Фэрроу говорит нам:

– Идите поешьте. – А затем мне: – Встретимся на Хай–стрит в одиннадцать.

Он кидает мне мою футболку, которая была в стирке.

Я направляю Дилан к двери, слыша слова Корал, пока та закрашивает контуры печатной буквы:

– Похоже, татуировки делать не придётся.

Все девчонки смеются, Дилан бросает сквозь зубы:

– Заткнитесь.

Они смеются ещё громче, и я понятия не имею, о чём идет речь, но мне, в общем–то, всё равно.

Я выталкиваю Дилан за дверь и достаю ключи, пока мы сбегаем по ступенькам.

Мне следовало помнить о параде. У нас ещё неделя тренировок перед игрой, и им нужна моя концентрация. Фэрроу хотел, чтобы у меня была она, но я не могу отвлекаться.

Мы запрыгиваем на свои места, я завожу двигатель. Завтра я вернусь к графику. Утренняя тренировка, занятия после школы. Правильная еда и полноценный сон. Мне нужно держаться от неё подальше.

– Что–то не так? – спрашивает она.

Я смотрю на нее, и у меня уже вспотели волосы на затылке при виде моей бейсболки на ее растрепанных из–за меня волосах. Черт, все, чего я хочу, – это поехать к озеру и весь остаток дня только и делать, что смотреть на нее и разговаривать с ней.

Я откашливаюсь.

– Да, ты не пристегнулась.

Наклоняюсь, протягиваю руку и натягиваю ремень через ее колени и грудь, пристегивая ее.

Она целует меня в щёку, и мурашки разбегаются вниз по шее.

Жар приливает к лицу, и я отворачиваюсь, прежде чем она увидит, как я краснею.

Я везу её завтракать в этот старый вагончик–закусочную у шоссе, неподалёку от озера, и, несмотря на миллион вопросов к ней, мы почти не разговариваем. Она съедает два своих блинчика, а остальные сдвигает ко мне, как обычно, потому что ей просто хотелось попробовать, прежде чем насладиться своими обычными двумя яйцами–пашот, с беконом, тостом и картофельными оладьями.

Мне хочется спросить, в какие школы она подаёт документы на следующий год. Хочет ли она купить сезонный абонемент на сноуборд со мной этой зимой. Планирует ли какие–то поездки на зимние или весенние каникулы.

Вместо этого