Развод с Альфой. Трактир для брошенных волчат - Диана Фурсова

закрыл глаза.

— Заслужил.

— Что там?

Он ответил сразу:

— Наш развод.

Сайвера перестала двигаться.

Общий зал вдруг показался слишком тихим.

Она посмотрела на папку.

Обычную.

Коричневая кожа.

Две металлические застёжки.

Документ, из-за которого когда-то не потребовалось даже закрытой двери между ними.

— Зачем ты его принёс?

— Это экземпляр, который хранился в моём личном архиве.

— Я поняла.

— Совет вернул все материалы после завершения дела.

— И ты решил привезти мне это.

— Да.

— Почему?

Торвейн не ответил сразу.

Сайвера почувствовала знакомое раздражение.

— Если ты собираешься его порвать…

— Нет.

Она замолчала.

Он открыл папку.

Достал лист.

Распоряжение о расторжении брака.

Дата.

Их имена.

Её прежний статус.

Подпись Торвейна.

Печать.

Сайвера узнала документ.

Не этот конкретный лист.

Текст.

В тот день Даймор зачитывал часть условий.

Торвейн произнёс первую фразу.

«С этой минуты наш брак расторгнут».

Сайвера долго смотрела.

Боли, которую ожидала, не было.

Но и равнодушия тоже.

Бумага оставалась частью её жизни.

Неприятной.

Настоящей.

— Почему не уничтожил? — спросила она.

— Сначала хотел.

Сайвера подняла глаза.

— Когда?

— После того как доказали подделку.

— И что остановило?

Торвейн провёл большим пальцем по краю листа.

— Ты.

— Я даже не знала.

— Именно.

Он чуть отодвинул документ от себя.

— Я понял, что опять собираюсь решить за тебя, что должно остаться от произошедшего.

Сайвера молчала.

— Можно было сжечь лист, отменить запись, составить новую и сделать вид, будто ошибка исправлена полностью. Формально многое так и выглядит. Обвинение отменено. Причина развода признана ложной. Твоё имя восстановлено в протоколах.

— Оно никуда не исчезало, — напомнила она.

— Я помню.

Он сказал это без улыбки.

— Но развод был.

Сайвера посмотрела на документ.

— Был.

— Я произнёс те слова.

— Да.

— Ты сняла знак Луны.

— Да.

— Уехала.

— Да.

— Построила жизнь здесь.

— Пытаюсь.

— Уже построила.

Она хотела возразить.

Не стала.

— Я не имею права делать вид, что ничего не было, — сказал Торвейн. — Даже если причина, на которой всё началось, оказалась ложью.

Сайвера медленно провела пальцем по застёжке папки.

— И поэтому приносишь его мне?

— Да.

— Что я должна с ним сделать?

— Ничего.

— Очень полезный подарок.

— Я не дарю.

Она подняла бровь.

— Тогда что?

— Возвращаю документ, который касается тебя не меньше меня.

— Почему он был у тебя?

— Потому что мой экземпляр считался семейным.

— А мой?

— В общем архиве.

— Значит, этот твой.

— Был.

Сайвера посмотрела на него.

— Ты опять решил?

Торвейн остановился.

И несколько секунд молчал.

Потом неожиданно кивнул.

— Да.

Сайвера не ожидала.

— Что?

— Ты права. Опять.

Он потянулся к документу.

— Тогда не буду оставлять без твоего согласия.

— Подожди.

Торвейн убрал руку.

Сайвера смотрела на лист.

Может быть, именно этого раньше в их разговорах и не хватало.

Не человека, который никогда не ошибается.

А человека, которого можно остановить посреди нового решения.

И он остановится.

— Оставь, — сказала она.

Торвейн посмотрел на неё.

— Здесь?

— Да.

— Уверена?

— Нет.

Он чуть улыбнулся.

— Хороший ответ.

— Не привыкай.

Сайвера взяла папку.

Положила в ящик стойки.

Не к семейным книгам.

Не к старому реестру.

Рядом с документом, по которому трактир передали ей в день развода.

Две бумаги.

Одна разрушила прежний дом.

Вторая дала ей новый.

Странная пара.

Она закрыла ящик.

— Всё?

— Нет.

Сайвера вздохнула.

— Конечно.

Торвейн прислонился ладонью к стойке.

Сразу убрал её.

Будто даже привычное движение теперь требовало проверки.

— Я несколько дней думал, как это сказать.

— Плохое начало.

— Почему?

— Значит, сейчас будет речь.

— Не обязательно.

— Ты готовился несколько дней.

— Именно поэтому попытаюсь коротко.

Сайвера скрестила руки.

— Попытайся.

Торвейн посмотрел на неё.

Слишком знакомо.

И уже иначе.

Она знала этот взгляд семь лет.

Но раньше в нём почти всегда было ожидание совместного решения. Будто они уже стояли по одну сторону и спорили только о способе.

Теперь Торвейн ничего не предполагал заранее.

— Я не хочу просить тебя вернуться.

Сайвера не шелохнулась.

— Хорошо.

— Не потому, что не хочу быть с тобой.

— Это уже запутаннее.

— Я знаю.

— Продолжай.

— Если я попрошу тебя вернуться, то опять поставлю точкой отсчёта наш старый дом. Наш брак. Твоё место Луны. Всё то, что существовало до Совета.

Он оглянулся на трактир.

— А этого больше нет.

— Нет.

— И я не уверен, что должно быть.

Сайвера смотрела.

— Ты скучал по женщине, которой больше нет, — напомнила она.

Торвейн медленно кивнул.

— Я помню.

— Уже передумал?

— Да.

Она не ожидала настолько прямого ответа.

— Быстро.

— Не совсем.

Он посмотрел на окно, за которым темнел двор.

— Я тогда действительно скучал по тебе из нашего дома. По женщине, которая сидела напротив за завтраком, знала расписание Совета лучше меня, исправляла мои бумаги и умела сделать так, что тридцать человек уходили с приёма вовремя, хотя никто не понимал как.

— Очень романтично.

— Я предупреждал, что плохо подготовился.

— Ты готовился несколько дней.

— Представь, что было бы без подготовки.

Сайвера невольно улыбнулась.

Торвейн продолжил:

— Потом я увидел тебя здесь.

— В грязном переднике.

— Да.

— С мукой в волосах.

— Несколько раз.

— Отлично.

— Спорящую с мельником.

— Он завысил цену.

— Знаю.

— Переставляющую столы.

— Они стояли неудобно.

— Заставляющую меня таскать дрова.

— Не заставляла. Ты мог уехать.

— Формально да.

Она прищурилась.

— Торвейн.

Он наконец улыбнулся.

— Я видел тебя с детьми. С гостями. На дороге. В архиве. Когда ты не знала ответа и говорила об этом. Когда ошибалась. Когда сердилась. Когда считала деньги после полуночи, хотя сама утром ругала Иврея за то, что он не отдыхает.

— Откуда ты знаешь?

— Видел свет.

— Следил?

— Возвращался в конюшню за перчатками.

— Ночью?

— Я их забыл.

— Удивительно удобные перчатки.

— Это были хорошие перчатки.

— Продолжай, пока я не решила, что ты тайно стоял под окнами.

— Я не стоял.

— Хорошо.

Торвейн стал серьёзнее.

— И я понял, что ты не изменилась так