Развод с Альфой. Трактир для брошенных волчат - Диана Фурсова

сильно, как мне сначала казалось.

Сайвера замолчала.

— Что это значит?

— Ты всегда была такой.

Она чуть нахмурилась.

— Какой?

— Упрямой.

— Прекрасно.

— Практичной.

— Лучше.

— Смешной, когда забываешь, что другие слышат твои разговоры с лошадью.

— Фрайна понимает.

— Не спорю.

— Ещё?

— Ты всегда замечала людей, которых остальные пропускали.

Сайвера перестала улыбаться.

Торвейн продолжил:

— В доме Альфы ты делала то же самое. Просто там это называлось обязанностями Луны. Проверить, хватит ли мест слугам после большого приёма. Узнать, почему дочь конюха перестала приходить на уроки. Спорить со мной из-за платы дорожным рабочим, потому что кто-то решил сэкономить на зимних сменах.

Он помолчал.

— Я видел всё это. Только воспринимал как часть твоей роли.

Сайвера смотрела на него.

В памяти всплывали вещи, о которых она давно не думала.

Не большие.

Совсем маленькие.

Разговоры.

Счета.

Чужие просьбы.

Торвейн был прав.

И это почему-то оказалось больнее, чем если бы он сказал, что она действительно стала другой.

— Рядом с тобой мне приходилось быть Луной, — сказала она.

— Да.

— Постоянно.

— Да.

— Даже дома.

Торвейн не сразу ответил.

— Слишком часто.

Сайвера медленно кивнула.

Вот это было ближе к правде.

Не потому, что он запрещал ей смеяться или работать руками.

Не потому, что требовал церемоний каждую минуту.

Просто их дом никогда не переставал быть домом Альфы.

Любой ужин могли прервать советники.

Любое её решение кто-то рассматривал как решение Луны.

Любую ссору приходилось заканчивать до выхода к людям.

И постепенно Сайвера сама научилась занимать меньше места там, где её лишний резкий ответ мог стать политикой.

— Я не хочу возвращать тебя туда, — сказал Торвейн.

— Хорошо.

— И не хочу снова знакомиться с тобой так, будто семь лет можно вычеркнуть.

Он посмотрел на ящик, где лежал развод.

— Они были.

— Были.

— Хорошие тоже.

Сайвера замерла.

Вот это признать оказалось труднее всего.

Плохой конец не превращал всё прошлое в ложь.

Он действительно смеялся с ней на конюшне в первую годовщину.

Действительно приезжал ночью через половину округа.

Действительно приносил ей лепёшки после долгой работы.

И потом действительно не поверил.

Одно не уничтожало другое.

— Да, — сказала она. — Хорошие тоже были.

Торвейн тихо выдохнул.

Будто не ожидал получить даже этого.

— Тогда что ты хочешь? — спросила Сайвера.

Он посмотрел прямо на неё.

— Можно мне начать с тобой сначала?

Вопрос прозвучал совсем не так, как она представляла.

Без колена на полу.

Без кольца.

Без обещания, что всё теперь будет иначе.

Даже без просьбы о прощении.

Торвейн уже просил.

И знал ответ.

Сейчас он спрашивал о будущем.

Не о прошлом.

Сайвера почувствовала желание немедленно ответить шуткой.

Отложить.

Сказать, что у неё гости.

Что пора закрывать кухню.

Что Иврей завтра встанет слишком рано.

Что им обоим нужно выспаться.

Что угодно, лишь бы не произносить вслух то, что последние дни постепенно становилось очевидным.

Она больше не хотела, чтобы Торвейн исчез из её жизни.

Это не означало, что она готова снова стать его женой.

Не означало, что доверие вернулось полностью.

Не означало, что одна хорошая неделя перевесила Зал Стаи.

Но она уже видела разницу между человеком, который сказал «прости», и человеком, который потом неделями действовал так, будто её ответ имеет значение.

Торвейн ждал.

Не подталкивал.

Не объяснял, почему она должна согласиться.

Сайвера медленно произнесла:

— Что для тебя значит «сначала»?

Он задумался.

— Приходить, когда ты разрешаешь.

— Уже неплохо.

— Не считать, что имею право знать всё только потому, что когда-то был твоим мужем.

— Ещё лучше.

— Не вмешиваться в трактир без просьбы.

— Почти невозможно.

— Постараюсь.

— Дети тебя всё равно заставят.

— Это отдельная власть.

Сайвера улыбнулась.

— Продолжай.

— Спрашивать.

— Что?

— Всё, что раньше считал понятным без вопроса.

Она помолчала.

— Например?

— Можно ли приехать. Можно ли остаться. Хочешь ли ты говорить. Нужна ли помощь.

— Очень утомительно.

— Я выдержу.

— А я?

— Не знаю.

Честный ответ.

Сайвера посмотрела на его правое запястье.

Пустое.

— И ты не будешь приходить без знака каждый раз.

Торвейн удивился.

— Почему?

— Потому что он часть тебя.

— Я думал…

— Я знаю, что ты думал. Но проблема была не в серебряном обруче.

Он молчал.

— Ты Альфа, — продолжила Сайвера. — И если мы собираемся что-то начинать, я не хочу знакомиться с выдуманным мужчиной, который внезапно перестал им быть ради удобства.

Торвейн медленно кивнул.

— Хорошо.

— Только не этим тоном.

— Каким?

— Опять как будто принял условие договора.

Он усмехнулся.

— Некоторые привычки сложнее власти.

— Вижу.

Сайвера подошла к очагу и поправила полено.

Не потому, что требовалось.

Потому что руки надо было чем-то занять.

Торвейн по-прежнему ждал ответа.

Она видела это даже спиной.

— Можно попробовать, — сказала Сайвера.

Тишина.

Она обернулась.

Торвейн стоял совершенно неподвижно.

— Это всё? — спросила она.

— Я боюсь испортить.

Сайвера рассмеялась.

— Разумно.

— Значит…

— Значит, можно попробовать.

— Без обещаний?

— Без.

— Без сроков?

— Да.

— Без…

— Торвейн.

— Молчу.

Он всё-таки улыбнулся.

И впервые после развода Сайвера не почувствовала потребности немедленно спрятать собственную улыбку.

Торвейн взял плащ.

— Тогда я поеду.

Она посмотрела на него.

— Сейчас?

— Поздно.

— Ты же хотел есть.

Он остановился.

— Ты предложила похлёбку до разговора.

— И что?

— Я решил, что после разговора предложение могло измениться.

Сайвера несколько секунд смотрела на него.

Потом покачала головой.

Невероятно.

Человек, который когда-то без её участия решил судьбу их брака, теперь не решался даже предположить, что старое приглашение на ужин всё ещё действует.

Наверное, в этом тоже было что-то печальное.

И что-то правильное.

— Торвейн.

— Да?

Сайвера посмотрела на кухню.

Потом на него.

— Останешься на ужин?

Он не ответил сразу.

Не потому, что сомневался.

Просто, кажется, понял, что именно она сейчас сделала.

Впервые после развода не позволила ему остаться по обстоятельствам.

Не потому, что шёл дождь.

Не потому, что все комнаты заняты.

Не потому, что нужно расследование.

Не потому, что дети просили помочь.

Сама пригласила.

— Останусь, — сказал Торвейн.

— Тогда снимай плащ.

— Уже.

— И дрова подкинь.

Он посмотрел на