Подарок для Медведевых - Ая Кучер

Или братьев. Похуй. Наш.

Наша малышка родит нам детей.

Охуеть.

— Ты серьёзно? — шепчу прямо в её рот. — Ты точно? Не гони, малышка. Это… Пиздец.

— Ты рад? — спрашивает, и голос дрожит.

— Конечно, блядь. У нас будет ребёнок. Это охуенные новости, Дарина. Сначала ты нам как подарок досталась на Новый год. А теперь такие новости спустя три года… Я пиздец как счастлив.

Она светится. Щёки розовые. Глаза блестят. Дышит часто. Волнуется.

— Я не знала, как сказать, — начинает тараторить. — Хотела всем троим сразу. Но как? Я просто волновалась. У нас столько дел теперь будет. Кто врач, где рожать, когда говорить, как сказать моим родителям. Мне страшно. Вдруг я не справлюсь. И гормоны же… Всё будет болеть. А детскую сделать? А игрушки? Нужно же на какие-то курсы сходить, наверное… А ещё с работой разобраться…

— Решим, — пресекаю это волнение. — Врача найдём. Курсы тоже. Детскую организуем, с твоими предками порешаем. По поводу работы… Наши поездки сократим. А ты — в декрете с сегодняшнего дня.

— Но у меня там договора и…

— Декрет, малышка. Без вариантов.

Я, блядь, стану отцом.

Башка не успевает за происходящим. Повторяю в мыслях, херею.

Уже представляю, какой кипишь дома поднимется.

Братья не меньше моего рады будут. А дед так вообще. Главное, чтобы от радости в больничку не загремел.

— Я подумаю, — заявляет, надув губы. — Может…

— И без может.

Сжимаю её затылок, тяну к себе, прижимаюсь губами. Целую с её напором.

Запускаю ладонь под кофту, поглаживаю ещё плоский живот.

Подсознание ещё орёт, что нихуя себе.

Там. Внутри. Она носит нашего.

Моя.

— Ты с ума сошёл… — лепечет, когда я лезу рукой дальше. — Мы же возле трассы…

Она выдыхает в губы. Не даю её тормознуть, целую настойчивее. Сминаю её губы, пробую не вкус.

Я глажу её по бокам, чуть сильнее сжимая, продвигаясь ниже. Через ткань чувствую, как она уже горячая, как подрагивает. Смущается, отводит взгляд, но не останавливает.

— Ты сама хотела, малышка, — напоминаю, накрывая её грудь. Тру сосок сквозь ткань. — Помнишь? Фантазиями делилась. Пришло время воплощать. А то хули мы так долго тянем?

Я наклоняюсь, целую шею. Втягиваю светлую кожу. Наслаждаюсь тем, как она шипит от удовольствия.

Расслабляется, доверяется мне. Как всегда. Я веду, она слепо следует.

И это, блядь, самое чёткое проявление доверия. Готовность подчиняться и не спорить.

Готовность принимать меня таким, какой я есть.

— Тебе ведь можно? — уточняю, едва держа себя в руках. — Запрета нет?

— Можно. Нет.

Запускаю ладонь под её юбку, глажу лоно. Чувствую, как трусики промокают.

Сдвигаю ткань в сторону. Пальцы моментально вязнут во влаге.

— Блядь, ты даже не представляешь, как это меня заводит…

Она запрокидывает голову, стонет глухо в новый поцелуй.

Давлю пальцами на клитор, ощущая, как она подрагивает. Стоит задеть чувствительный нерв — выгибается навстречу.

Знаю каждую её реакцию. Когда будет стонать, когда хныкать.

Как нужно коснуться, чтобы моментально сдалась.

Тепло её кожи бьёт в голову, лучше любого бухла.

Целую её. Глубоко, жадно, с прикусыванием. Ловлю стоны и шорохи дыхания.

Ласкаю медленно. Не спешу. Не врываюсь в неё, как обычно. Сегодня не про ярость. Сегодня — про то, что она моя.

Расстёгиваю джинсы, сдёргивая их ниже. Приподнимаю девчонку, медленно опускаю на свой член.

Она охает, сжимается вокруг головки. Сдавливает так, будто пытается довести меня с первого толчка.

— Блядь…

Стону, сжимая её бёдра. Одним толчком загоняю член в неё до конца.

Она вскрикивает, запрокидывая голову. Ресницы дрожат, но бёдрами подаётся навстречу.

Падает на меня, содрогается от каждого толчка.

Пиздец чувствительная. И так была, но сейчас просто вынос мозга.

Едва зарываюсь в её волосы, как чувствую дрожь по всему телу. Реагирует.

Держу её на себе, чуть направляю. Смотрю, как она выгибается, как прикусывает губу.

Я бы заснял этот момент и пересматривал каждый день. Лучшее кино.

Она шепчет моё имя. Сорвано, тихо. Заводит только сильнее.

Давлю руками на талию, контролируя каждую волну, которая прокатывается по её телу.

Ускоряю темп, собирая поцелуями стоны. Вбиваюсь так, чтобы кричала от удовольствия каждую секунду.

Ритм становится жёстким, остервенелым. Вхожу на полную, с влажными шлепками.

Руки скользят по спине, по бёдрам. Поднимаю её, снова опускаю. То медленно, то жёстко.

Машина поскрипывает. Запотевают стёкла. Её пальцы впиваются в мои плечи, ногти цепляются за кожу.

Целую жадно, глубоко, с тем самым привкусом, от которого башню сносит. Моя девочка. Моя.

Она начинает вздрагивать всё сильнее. Бёдра подрагивают, дыхание сбивается.

Малышка хватается за мои волосы, стонет, тихо, будто стыдно, будто пытается сдержать.

А я не даю. Только ускоряюсь. Вбиваюсь в её тело, заставляя кончить быстро.

Малышка выгибается, всхлипывает. Сдавливает своей киской меня.

Смотрю, как она кончает — и сам срываюсь следом. Взрываюсь внутри неё, с глухим стоном. Разрядка накрывает жёстко. Словно кости перемалывает.

Охуенно.

— Не отпущу, — шепчу, прижимая к себе девчонку. — Даже если захочешь. Ты моя. Всегда была, всегда будешь.

Эпилог Тимур

— Папа!

Крик такой тонкий, что я сначала думаю — померещилось. Но нет.

Уже через секунду по коридору несётся лохматый комок в пижаме с машинками. Гремит, как лавина.

Младший сын бежит ко мне. Маленькие ножки стучат по ламинату, футболка задралась до пупка, в глазах — вселенская обида.

— Папаааа! — визжит Селим, глаза горят, губы дрожат. — Он! Он меня! Мафинку заблал!

Я ловлю его на