48 минут. Пепел - Виктория Юрьевна Побединская

разногласия, мы шли друг другу навстречу. И чаще всего Ник, своенравный, вечно отстаивающий собственное мнение до сорванной глотки и убеждающий всех, что никто ему не нужен, шел мириться первым. Те сцены, возможно, сложно назвать нормальным человеческим примирением, но он никогда не меня оставлял. Каждый раз будто повторяя: «Да, я злюсь. Но я рядом».

Рид поднимает взгляд – закрытый, кажущийся безэмоциональным, но уже не равнодушным. Хотя, возможно, он таким никогда и не был.

– Разве ты не видишь, что Рейвен такая же? Вот только в отличие от меня, она была одна, Шон. Все время! Столько лет!

– Но ей, – вдруг включается в разговор Рид, – не нужно…

– Порой думаешь, что знаешь человека, можешь на детали его разложить, но, поверь, часто мы видим не его самого – а его гордость, принципы, детские обиды. Чтобы добраться до сути, приходится срывать эти маски одну за одной. И это больно. А у Рей их столько, что до конца жизни работы хватит.

Устало сжимая переносицу, Шон выдыхает.

– Иногда мне кажется, что ее голова – самый сложный механизм из всех, что я когда-либо видел. Единственный, в котором никогда не смогу разобраться. Этого и боюсь. Может, поэтому она так притягивает? Потому что нужно бороться, чтобы заполучить?

Я хмыкаю.

– Тебе придется. Причем, возможно, всю оставшуюся жизнь.

И мне кажется, уголки его губ растягиваются во что-то, смутно напоминающее улыбку.

– Если ты хочешь, разумеется, – добавляю я. – Помнишь, что ты говорил мне про жетон? – Я сажусь рядом с ним, достаю металлическую планку из кармана и кладу на стол. – Потерять его – хорошая примета. Значит, смерть точно обойдет тебя стороной. Ведь сбылось.

– Откуда он у тебя?

Шон все еще пытается, чтобы голос звучал ровно, но с каждой фразой в него прорываются яркие искры и эмоциональные всполохи, обычно не свойственные Риду.

– А ты отгадай, – улыбаюсь я.

– Ты уверена, что на той стороне играешь? Она называла тебя избалованной принцессой, а меня – картонным билбордом у дороги.

– Может, ей тоже было больно? И страшно.

– Думаешь? Не верю.

Я внимательно смотрю на него, откидываюсь на стул и забрасываю руки за голову.

– Возможно, Рейвен была права.

– В каком смысле?

– Что ты бесчувственный, как гравий.

– Не понял?

– Исключительно ровно рассыпанный гравий, если тебе так больше нравится.

– Ви, прекрати!

– Я не оправдываю ее поступок. Она и сама когда-то выбрала тебя, как выбирают машину в автосалоне – по техническим характеристикам. Но хотя бы нашла смелость признаться. А ты – боишься. Хотя знаешь, что сам, пусть и не специально, оставил в ее жизни след более чем болезненный.

Шон молчит, глядя на меня так, будто я влепила ему пощечину.

– Ты права, – вдруг говорит он. – Я боюсь. Потому что моя жизнь с самого детства шла по плану. Это просто и понятно. Я ненавижу, когда где-то непорядок. Когда кровать заправлена неправильно. Когда что-то лежит не на своем месте или просто валяется под ногами. Есть сотни прекрасных правил, законов, закономерностей, они все служат определенным целям, чтобы не развалить этот мир на части, но она… она…

– Не подчиняется ни одному из них?

Шон опускает взгляд.

– Она приносит в мою жизнь хаос.

– А зачем тебе порядок?

И тогда его прорывает.

– Чем сильнее я пытаюсь исправить все, тем хуже делаю. – Вместо привычных, размеренно сказанных слов из Шона льется их бессвязный поток. – Я привык служить – служить командиру, служить собственной стране. Всегда все сводилось к понятным целям, достигнув которых, ты мог на что-то рассчитывать. Я всегда старался быть лучше. Но с ней… с ней… я просто не знаю как…

– Ты же понимаешь, что она прекрасно знает, какой ты? Такие, как Рейвен, видят людей насквозь. И… – Я запинаюсь, пытаясь подобрать слова.

– Договаривай, – глухо заканчивает Шон.

– Ты так боишься оказаться неидеальным, опасаешься все испортить… что именно так и выходит. Шон, ты заслуживаешь самого лучшего, – говорю я, обнимая его одной рукой. – Только пойми, слово «заслуживать» не имеет отношения к любви.

– Кажется, что-то подобное она и пыталась мне сказать, – хмыкает Шон, качая головой. – Разве что в более яростной манере. С летящими в мою сторону предметами.

– И ты не понял?

– Безнадежен! – Он, хмыкнув, трет лицо.

– Ты не безнадежный. А даже если так, это не плохо. Вот я, например, безнадежный романтик, верящий в любовь. Видишь, час уже перед тобой распинаюсь.

– Думаешь, получится?

– Думаю, да. – А потом тихо добавляю, кивая на дату, напечатанную черной краской на билетах: – Исправь все, пока у тебя есть время.

Шон заглядывает мне в глаза. И кажется, мы наконец понимаем друг друга. До последней буквы.

***

Спустя час, когда сумки собраны, я обнимаю Шона на прощанье. У входа останавливается такси.

– Я знаю, ты ее найдешь, – шепчу я, крепче сжимая ткань его куртки. – Только береги себя, ладно?

Шон кивает, отстраняет меня и, глядя в глаза, говорит:

– Оно не для меня.

Я ошарашенно замираю.

– Что?

– Я вызвал такси для тебя. Если я все еще военный дезертир, но ты-то свободна. Отец больше тебя не преследует. Так почему, Виола?

– Что – почему? – еле слышно шепчу я, всматриваясь в шоколадные глаза друга, и все равно ничего не могу понять.

– Почему ты все еще здесь, если точно знаешь, где его искать?

Медленно, очень медленно Шон открывает передо мной дверь такси. Дает время самой принять решение. Я тянусь к его рукам и сжимаю предплечья – просто чтобы почувствовать что-то твердое, основательное. Когда кружится голова, лучше схватиться за что-то, уверенно стоящее на земле. Шон более чем подходит.

Боже! Еще каких-то полчаса назад он восхищался моей отвагой, а теперь я стою и… умираю от страха. Как многого я, оказывается, боюсь. Крови и медицинских игл, раскаленных сковородок, плюющихся маслом, стрельбы из пистолета и сверкающих ножей Ника. Боюсь, что никогда не оправдаю чужих ожиданий, а больше – что не оправдаю своих. А еще мне страшно признаться вслух, что я – люблю. До безумия. И понимаю наконец, что до безумия боюсь потерять. Навсегда.

Шон едва заметно улыбается. Я опускаю взгляд на наши сцепленные руки.

– На вокзал, – командую я водителю. Шон довольно кивает. Несколько секунд мы молчим и только улыбаемся друг другу. Что тут говорить? Я смотрю на него и хочу запомнить этот миг, чувствуя, что сейчас расплачусь. Поэтому в последний раз притягиваю Шона к себе и быстро шепчу: – Только обязательно отыщи ее.

– Обещаю, – клянется он.

На мягкое сиденье такси я опускаюсь со спокойным сердцем. Шон ее