48 минут. Пепел - Виктория Юрьевна Побединская

стола. Я ей улыбнулся. Опустил взгляд на документ и улыбнулся снова, еще шире. Потому что, пока она, отвернувшись, шарила пухлой рукой по столу, я стянул оттуда степлер и карманные часы. На кой черт мне степлер понадобился, я не помню. Наверное, это был вопрос принципа. За «гостеприимство». – Остаток. – Она протянула руку Кларе. Та достала из сумки конверт.

– К-А-В-А-Н-О, – произнес я по буквам, выглядывая из-за ее плеча. Звучало очень по-итальянски. Почти как «аэропорто» или «нон-каписко» – последнее вот уже пару недель приходилось то и дело повторять, и означало оно: «Нет, ни черта я вас не понимаю». На тот момент все, что я знал про Италию и итальянцев, было: спагетти, пицца и этот, старый… как его… Колизей.

– Теперь у тебя новая семья. – Зи с такой угрозой протянула слово СЕМЬЯ, что я реально задумался, не стал ли полноправным членом сицилийской мафии. Хотя потом мысленно добавил: «Круто!» – Идем, – проскрипела она и, не оборачиваясь, целенаправленно зашагала куда-то вниз по улице, словно отлично зная не только этот город, но и район.

Клара родилась и выросла в Хейвене. В двадцать два она следом за своим парнем, вопреки воле родных, переехала в Манчестер, но что-то там у них не заладилось. Возвращаться было стыдно, замуж ее так никто и не взял – неудивительно. По крайней мере тогда я был уверен – это единсвенная причина ее депрессии… и решил немного подбодрить. Достал из кармана отцовскую гармошку, поднес к губам и фальшиво выдул первые пять нот «Аве Мария». Самой «итальянской» песни из всех, что были мне известны. Но Клара выхватила у меня гармошку, едва не съездив мне по зубам.

– Если твои музыкальные способности за следующую неделю не превзойдут последнюю песнь раненого койота, я тебя верну, – пригрозила она. Вот тогда я точно понял: мы поладим. Провел две невидимые линии на груди, мол, клянусь, и рассмеялся в ответ. Возвращать-то все равно было некуда. Папаша сел минимум на двадцатку. Вот уж у кого точно не получилось договориться – ни с жизнью, ни с прокурором. Клара покачала головой.

Чем ниже мы спускались по улице, тем чаще слышались приветствия. Если б можно было растянуть транспарант, на нем точно светилось бы красным: «Беглянка Клара вернусь в город! Без мужа – и с сыном, которого скрывала все эти годы!» Новости разнеслись по общине со скоростью лесного пожара, и уже на следующий день наш дом ломился от внезапно нагрянувших «родственников».

– Он у тебя что, альбинос? – В течение первого года жизни у Клары эту фразу я слышал так часто, что к двадцатому разу даже научился не закатывать в ответ глаза. На фоне черноволосых и смуглых итальянских отпрысков я действительно выделялся. Да что говорить: даже Ник, присоединившийся к нам позже, больше смахивал на родившегося где-нибудь в Портофино, чем я.

Кстати, этот фрагмент для тебя, чувак. Когда ты забудешь всё, я позабочусь, чтобы напомнить, в каком ты был шоке, когда «попал» в семью, впервые заночевав у нас дома.

Он еще тогда не знал, что семья – это не просто слово. Это образ жизни. Это полное отсутствие той самой личной жизни вовсе. Это когда шумно, громко и все общее. Это клетка, которая никогда тебя не выпустит, и это самое большое благословение свыше. Потому что ты, запомни, никогда не останешься один.

Было утро. Ник, зевая, застегивал ботинки. Его черные волосы после ночи, проведенной на свернутой куртке, торчали в разные стороны, но, несмотря на это, выглядел он до удивления аккуратно. Свернув одеяло в рулон, он принялся убирать за собой постель. «Вот делать нечего», – подумал я. Свою я никогда не убирал. Все равно ведь вечером расправлять заново. Я прищурился и посмотрел на часы с расколотым циферблатом, что висели на стене.

– У тебя есть примерно сорок пять секунд, чтобы убраться отсюда, иначе, считай, ты попал, – произнес я. – Потом пеняй на себя.

– В каком смысле? – опешив, переспросил Ник. – Ты же говорил, автобусы только с десяти по выходным ходят.

– Я тебя предупредил, – довольно ухмыльнулся я и поплелся на кухню.

В святая святых, как и всегда, царила идеальная чистота. Чище могло быть разве что в морге. Единственное место, в котором, как говорила Зия, «запрещалось гадить». Я открыл холодильник, достал оттуда бутылку разведенного из концентрата апельсинового сока за 55 центов и сделал глоток прямо из горла. Химия, из которой варганили эту дрянь, уже начала горчить, но пока не скисла, так что пить было сносно. Ник присел за пошарпанный стол.

– Стой! – оторвавшись от бутылки, остановил его я. – Там вчера из туши свиньи кровь пускали. Отвечаю, Вито, как всегда, после себя нормально не убрал. Заляпаешь свои мажорские брюки.

Он недоуменно уставился на меня, и я перевел взгляд на потолок, откуда торчал железный крюк.

– Врагов семьи на нем же подвешивают, – улыбнулся я.

– Чего-чего? – На этом моменте он должен был поперхнуться, но это случилось на пару секунд позже, когда из-под пола постучали. Бум, бум, бум! По деревянным доскам прошлась пара глухих толчков. – Что за черт? – воскликнул Ник и подпрыгнул, в ужасе раскрыв глаза. Клянусь, они стали размером с четвертак. И стук повторился! – Твою же… – Но договорить он не успел, потому что входная дверь, скрипя, распахнулась, и Клара, сразу прошествовав в кухню, отвесила Нику подзатыльник, ругаясь:

– Не сквернословь в доме!

Тот наклонился, как при артобстреле, не ожидая внезапного нападения. Сверкнул глазами. Потер ушибленный затылок. И уставился на меня. Я пожал плечами, мол, сам виноват, нарвался. Из подвала раздался жалобный вой. Как будто кто-то закрыл там скулящую собаку. А потом пес смачно выматерился по-итальянски. Ник в ужасе застыл. Тут уже я не смог сдержать гогота.

– Заткнись, Тони! – крикнула Клара, впихнув мне в руки два пакета. Все еще давясь смехом, я принялся раскладывать еду в холодильник, явно вообразивший себя истребителем. Каждый раз, когда включался компрессор, он издавал такой звук, словно пытался взлететь. «Вжууу, вжууу», – выл он.

Не отрывая настороженного взгляда от люка в полу, Ник обошел его по кругу и осторожно пересел на табуретку у подоконника. «Вжууу, вжууу» – не затыкался холодильник.

– Тони – это один из племянников Зии, – сжалившись, пояснил я. – Его, остолопа, всей общиной месяц на работу устраивали. Вот только каждую пятницу ему сносит башню так, что он уходит в запой минимум до среды. Поэтому сам сдается нам в конце рабочей недели. У него там внизу