Проклятье жрецов Египта - Таруна Поддубная

Я смотрела на каждого из братьев по очереди и понимала, что спорила уже не только из принципа. Меня тянуло в ту сторону не потому, что я хотела присутствовать при том, как Лена будет испытывать боль или страх, а потому что все происходящее слишком тесно касалось меня. И все же по лицам Сергея и Ингвара было видно: в этот раз они мне не собирались уступать. Не из желания командовать. Не из привычки решать за меня. А потому что и сами понимали, насколько мерзкой может оказаться правда, когда ее начнут вытаскивать наружу.

Я медленно выдохнула и, к собственному раздражению, поняла, что сил на новый спор с ними у меня уже не было.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Но если я потом узнаю, что хоть кто-то там забыл, где проходит грань, я устрою вам такой разнос, после которого проклятая Бастет покажется образцом дипломатии.

— Справедливо, — сухо ответил Ингвар.

Они ушли почти сразу: Гор, Сергей, Ингвар. После их ухода настало несколько напряженных секунд тишины, в которых еще будто сохранялся их след, а потом дом снова стал слишком большим и непривычно пустым. Я опустилась в кресло, устало потерла виски и почувствовала, как вся эта гонка последних часов снова навалилась на меня сверху — не бурей, а медленным, нараставшим давлением, от которого хотелось хотя бы ненадолго перестать быть центром всех этих решений.

Наверное, именно поэтому я не отшатнулась, когда ко мне подошел Дикаст. Он не сказал ни слова, просто поднял меня на руки с той спокойной, почти безупречной уверенностью, которая была только у него, и сам сел в кресло, устроив меня у себя на коленях так естественно, будто именно там мне и следовало оказаться с самого начала. Я прижалась щекой к его плечу прежде, чем успела подумать, хорошо это или плохо, а он легко коснулся губами моего лба и начал гладить меня по голове медленно, спокойно, успокаивающе. Это было так по-человечески просто и бережно, что напряжение, державшее меня последние часы, вдруг действительно чуть отпустило, словно кто-то осторожно ослабил слишком туго затянутый узел в груди.

И будто этого было мало, Саша словно по волшебству возник рядом и вложил мне в руку кружку с кофе.

Я даже приоткрыла глаза и посмотрела на него с усталой подозрительностью:

— Вы что, сговорились?

— Наконец-то ты начинаешь замечать очевидное, — лениво отозвался Анубис из глубины комнаты.

Я бы, наверное, огрызнулась, но кофе пах слишком хорошо, плечо Дикаста было слишком надежным, а его гладящая ладонь слишком успокаивала, чтобы мне хотелось прямо сейчас портить этот короткий миг умиротворения. Я сделала глоток и почувствовала, как тепло медленно разошлось внутри.

Анубис, разумеется, не мог оставить такую картину без замечания.

— Надо же, — протянул он с той своей ядовитой мягкостью, которая обычно означала, что сейчас последует что-нибудь очень неудобное. — Судья носит Врачевую на руках, медведь подает кофе, а я начинаю подозревать, что следующий шаг — совместное вязание с вампирами и соколом на террасе.

Дикаст никак не отреагировал. Даже головы не повернул. Только продолжил так же спокойно гладить меня по волосам, и этим молчанием ответил Анубису куда выразительнее, чем любой словесной пикировкой.

Пожалуй, именно из-за этой странной, почти домашней тишины то, что он сказал дальше, вызвало бурю эмоций.

— Вообще-то, — произнес Анубис уже без привычной игры в ленивую иронию, — мы все это время очень старательно обходили одну вещь стороной. А зря. Потому что она все равно никуда не денется, даже если мы дружно притворимся, будто не понимаем, к чему именно идет этот ритуал.

Я медленно отняла кружку от губ и посмотрела на него внимательнее. Саша тоже чуть изменился в лице. Даже Дикаст, как я почувствовала по напряжению под своей ладонью, внутренне подобрался.

— Говори уже, — сказала я тихо.

Анубис не стал оттягивать:

— Обряд будет не простым не только потому, что вам придется впустить внутрь себя проклятые души. И даже не только потому, что вы, скорее всего, будете видеть, чувствовать и переживать то же самое, что и они. Сложность в другом. Судя по тому, как это все описано, как завязано на троих любящих и на завершении того, что когда-то было оборвано, речь идет не просто о присутствии душ в телах. Речь почти наверняка идет о телесной близости. Проще говоря, о сексе. И тебе, Марьяна, как бы сильно это сейчас не хотелось отложить на потом, придется уже теперь попытаться не только понять это, но и принять. Потому что после такого никто из вас уже не сможет спокойно сделать шаг назад и объявить, что вы просто друзья с тяжелым общим прошлым.

Комната будто стала меньше.

Я сидела у Дикаста на коленях, чувствовала тепло кружки в ладонях и его руку у себя на волосах, а внутри у меня все вдруг резко оборвалось и пошло вниз. Не потому, что я сама этого не понимала хотя бы краем сознания. Понимала. Конечно, понимала. Я просто слишком старательно отодвигала эту мысль, заставляла ее стоять подальше, за пределами ближайших задач, потому что стоило подпустить ее ближе, как все происходящее становилось не только страшным и опасным, но еще и очень личным.

— Нет, — первым вскинулся Саша, и в его голосе прозвучало явное возмущение. — Это не обязательно должно работать именно так. Должен быть другой путь. Любая другая форма завершения, признания, соединения, я не знаю… магическая сцепка, обмен силой, клятва, кровь, что угодно.

— Кровь, — невозмутимо повторил Анубис. — Замечательно. Прямо очень целомудренно.

— Я серьезно, — рявкнул Саша.

— И я серьезно, — ответил тот уже без усмешки. — Вы можете до вечера придумывать варианты, в которых мир обойдется без самого очевидного, но сам обряд, судя по всему, построен не вокруг абстрактного символизма. Он выстроен вокруг тел, чувств, слияния и того, что когда-то было отнято именно на этом уровне. Не на уровне клятв. Не на уровне боли. А на уровне плоти, так ка заточили именно плоть.

— Это может быть метафорой, — резко сказал Саша.

— Это может быть твоим отчаянным желанием найти выход, который не взорвет нам всем жизнь окончательно, — спокойно поправил Дикаст, и я впервые за эту сцену почувствовала, что он тоже не рад собственным словам. — Но пока