Проклятье жрецов Египта - Таруна Поддубная

Саша повернулся ко мне так быстро, будто хотел найти в моем лице поддержку, подтверждение, опровержение — да что угодно, только не это неприятное для него согласие, которое уже, наверное, начинало проступать и во мне тоже.

— Марьяна, скажи хоть ты, что мы не обязаны сразу соглашаться с этой трактовкой.

Я открыла рот, но не ответила. Просто потому, что не знала, что сказать. Да, мне хотелось, чтобы он оказался прав. Хотелось, чтобы где-то существовал другой путь, менее жестокий, менее личный, менее необратимый. Но чем дольше я молчала, тем сильнее понимала: весь ужас этой мысли — именно в том, что она слишком хорошо ложилась в структуру обряда. В древнюю логику мира. В само устройство проклятия.

— Я понимаю, — сказала я наконец очень тихо. — Понимаю, о чем ты говоришь. Но не знаю, что мне с этим делать.

Это признание далось труднее, чем многие вещи до этого, потому что в нем было слишком много неуверенности. Не перед проклятой Бастет. Не перед ритуалом даже. В себе.

Саша шумно выдохнул и провел рукой по лицу:

— Нет. Должен быть другой вариант. Всегда есть другой вариант.

— Иногда — нет, — отрезал Анубис. — Иногда мир выбирает один путь, потому что только он и сработает, а все остальные — просто попытки людей и существ убедить себя, что можно расплатиться меньшей ценой.

— Ты говоришь об этом так легко, потому что это тебя совсем не касается, — зло бросил Саша.

— Ошибаешься, — тихо ответил Анубис. — Меня касается слишком многое. Просто, в отличие от тебя, я уже давно понял: некоторые вещи не отменяются потому, что нам неудобно их проживать.

Они спорили дальше. Не в крик, но жестко, упрямо, по-мужски. Саша искал логические обходы. Предлагал магическую связку, замену телесного акта ритуальным соединением силы, полный перенос душ без вовлечения чувств, любое решение, в котором можно было бы спасти смысл обряда и не затронуть самую болезненную его часть. Анубис, как назло, оставался безжалостно последовательным и раз за разом возвращал разговор к одной и той же точке: если мир и проклятие тысячелетиями вели все именно к такому совпадению тел, чувств и судеб, значит, это не случайная деталь, а стержень.

Дикаст не спорил так яростно, но и не спасал нас ложной надеждой. Он только иногда вставлял короткие, слишком точные замечания, от которых становилось окончательно ясно: как бы ни хотелось иного, а Анубис, скорее всего, действительно был прав.

Именно в тот момент, когда спор вдруг прекратился сам собой и в комнате повисла тяжелая, почти звенящая тишина, я услышала голос.

Он не доносился из двери. Не шел из коридора. Не принадлежал никому из тех, кто был сейчас рядом со мной.

— Не пытайтесь придумать варианты, — произнес скрипучий, слишком знакомый голос проклятого существа из пирамиды. — Мир уже продумал один, и тысячелетиями приводил все это именно к этому действию.

Я замерла так резко, что кофе чуть не выплеснулся мне на руку.

Дикаст мгновенно напрягся подо мной. Анубис впервые за долгое время действительно перестал быть расслабленным, хотя бы внешне. А у меня внутри все оборвалось и застыло, потому что я совершенно точно знала: этот голос невозможно было спутать. Он принадлежал тому самому древнему существу, которое уже однажды выдергивало меня в свою погребальную камеру и говорило со мной из темноты, где пахло ртутью, водой и тысячелетней смертью.

— Ты издеваешься, — прошептала я в пустоту, уже заранее зная, что ответа, который бы мне понравился, не будет.

И в этой напряженной тишине мне вдруг стало ясно, что даже здесь, в доме, среди своих, среди стен, кофе мы уже были не одни.

Проклятие пришло за нами и сюда.

Глава 70

Я медленно повернула голову в ту сторону, откуда, как мне показалось, все-таки прозвучал голос проклятого существа, и в следующую секунду замерла так резко, что у меня даже дыхание сбилось. Он действительно был там.

Не во плоти. Не так, как в той жуткой погребальной камере, где от него шла тяжелая древняя сила и запах смерти. Теперь перед нами, чуть в стороне от стены, стояла его полупрозрачная, зыбкая фигура, словно кто-то вытащил из глубин не тело, а только самый упрямый, слишком живой отпечаток. Проклятый осматривался по сторонам с таким видом, будто зашел не в дом, где существа только что пытались понять, как не сойти с ума от предстоящего обряда, а в любопытное новое помещение, которое ему по какой-то причине понравилось. Потом он повернул голову ко мне, и обе его половины — соколиная и шакалья — на миг почти одинаково оживились. Он даже приветственно поднял руки и махнул ими так непринужденно и почти дружелюбно, что от этого абсурда у меня нервно, громко и совершенно позорно вырвалась икота.

— Не может быть, — выдохнула я, уставившись на Проклятого так, будто, если бы моргнула, он моментально исчез бы.

— Может, — одновременно произнесли Дикаст и Анубис.

Я перевела взгляд на них так резко, что снова чуть не икнула. Саша же смотрел на нас троих с тем особенным выражением лица, которое появляется у мужчины, когда вокруг него все уже видят нечто крайне неприятное, а он один пока вынужден догадываться о происходящем только по чужим реакциям.

— Так, — проговорил он медленно и до нехорошего спокойно. — Я сейчас чего-то не вижу, да?

— Не видишь, — подтвердил Дикаст, не отрывая взгляда от полупрозрачной фигуры.

— А я вижу, — с ленивой, но уже совсем не насмешливой ясностью сказал Анубис. — И, признаться, это даже для меня перебор по части неожиданных визитов.

— Может кто-нибудь очень хочет объяснить мне, что именно вы оба видите? — спросил Саша, и я услышала по его голосу, что терпение у него закончилось прямо сейчас.

Проклятое существо между тем с живейшим интересом рассматривало мужчин. Не просто скользило взглядом, а именно изучало, будто сопоставляло увиденное с чем-то старым, очень давним, известным только ему одному. По тому, как слегка двигались его голова, как менялось выражение на обеих половинах лица, я вдруг поняла, что он делал какие-то выводы. И почему-то именно это — не сам факт его появления, а то, с каким почти человеческим любопытством он оценивал моих мужчин, показалось мне особенно тревожным.