Проклятье жрецов Египта - Таруна Поддубная

— Забрать? — переспросила я. — Прямо оттуда?

— Да, — ответил Проклятый. — В святилище вы призовете меня. В пирамиде вы проведете ритуал. Но прежде чем это случится, мы с моей возлюбленной должны будем поговорить. Иначе вы приведете к алтарю не любовь, а только остатки ярости, страха и долга. Этого не хватит.

Мне захотелось спросить, как именно он представлял себе такой разговор с существом, которое уже почти не слышало ничего, кроме собственной жажды мести, но я не успела. Он вдруг повернулся к Анубису и задержал на нем слишком долгий, слишком пристальный взгляд.

В комнате стало совсем тихо.

Я даже не сразу поняла, почему именно эта пауза испугала меня сильнее всего остального, а потом увидела, как изменилось лицо самого Анубиса. Совсем немного. Почти незаметно. Однако этого хватило, чтобы понять: прозвучит что-то очень личное.

— Вы уже не те шакалы, что были раньше, — сказал Проклятый очень тихо. — В вас нет той тьмы.

На этих словах что-то мелькнуло в глазах Анубиса: не ярость, не насмешка и даже не привычная холодная игривость, а что-то куда более короткое и острое, почти болезненное. Оно исчезло сразу, прежде чем я успела понять, что именно увидела.

Я уже собиралась спросить, что Проклятого имел в виду и почему сказал это именно Анубису, но не успела.

Его полупрозрачная фигура дрогнула.

Сначала едва заметно, как дрожит отражение в воде, когда в нее падает одна капля. Потом сильнее. Контуры поплыли, стали размываться, а в следующую секунду он просто начал растворяться в воздухе без вспышки, без последней страшной фразы, без какой-либо театральности. Будто само пространство, дав ему несколько минут, теперь забирало его обратно.

— Подожди! — сорвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Но было уже поздно.

Через миг перед нами осталась только пустота.

Я так и сидела, глядя в то место, где он только что стоял, и впервые за весь разговор осознала, как сильно дрожали у меня руки. Кружка с кофе уже давно остыла. Ладонь Дикаста по-прежнему лежала у меня на волосах, но я почти не чувствовала этого. Слишком много всего обрушилось разом: ритуал, кровь, заклинание, моя собственная магия, которой я и правда боялась касаться слишком глубоко, и теперь еще это разговор, который должен был состояться между двумя проклятыми влюбленными прежде, чем мы вообще сможем подойти к главному.

— Я правильно понимаю, — наконец очень медленно произнес Саша, — что вы сейчас все в полном ужасе, а я один не видел и половины происходившего, но мне все равно уже очень не нравится весь его план?

Я моргнула и только тогда смогла перевести взгляд на остальных.

— Да, — сказала я тихо. — Именно так.

Анубис молчал.

Это было настолько непривычно, что я даже повернулась к нему. Он стоял чуть в стороне, и на его лице уже снова лежало обычное спокойствие, почти ленивое, но после той фразы существа я почему-то не верила этому спокойствию до конца.

— Ты знаешь, о чем он? — спросила я.

Он посмотрел на меня, потом отвел взгляд куда-то мимо, и в этой короткой паузе было больше ответа, чем в любом немедленном слове.

— К сожалению, — сказал Анубис наконец, — я слишком хорошо знаю, что древние любят говорить загадками именно тогда, когда уже попали в самое больное место.

— Это не ответ, — тихо заметил Дикаст.

— А другого у меня пока нет.

Я не стала давить. Не потому, что не хотела. Хотела. Очень. Но сейчас на меня уже наваливалось другое: понимание, что времени на внутренние разборки оставалось все меньше, а снаружи нас ждали святилище, проклятая Бастет, хранительницы, древние черви, кровь и теперь еще точное знание, что без той магии во мне, которой я старательно боялась, никто никуда не сдвинется.

Я медленно выдохнула и наконец сказала вслух то, от чего хотелось отворачиваться дольше всего:

— Значит, нам придется пойти туда не только за ней, но и за мной самой. Потому что, если я не открою эту часть своей силы, мы даже не доберемся все до пирамиды.

Никто не стал мне возражать.

Глава 71

Просыпалась я медленно, продираясь сквозь тепло и уютную тяжесть сна, из которого совсем не хотелось выныривать, и только через несколько секунд поняла, что держали меня не одеяло и не остатки дремы, а руки Саши, крепко прижимавшего меня к себе. Он обнимал меня так крепко, будто даже во сне не собирался выпускать, и прижимался ко мне всем телом, почти собственнически, но в этой силе сейчас не было ничего тяжелого или пугающего. Скорее наоборот, после последних дней, после святилища, проклятой Бастет, разговоров о ритуале, о Лене, о древней магии и о той цене, которую с нас явно собиралась взять судьба, эти объятия ощущались чем-то слишком простым и потому почти бесценным.

Я приоткрыла глаза, осторожно пошевелилась и попыталась немного выползти из его рук, чтобы хотя бы понять, который час и не проспали ли мы что-нибудь важное, но стоило мне двинуться, как Саша во сне только сильнее сжал меня, подтянул ближе к себе и уткнулся лицом мне в волосы с той бессознательной жадностью, с какой держат нечто слишком дорогое, чтобы отпустить даже во сне.

Я невольно улыбнулась, хотя где-то глубоко внутри от этой его хватки шевельнулось и что-то другое — слишком ясное понимание, насколько сильно он сейчас был напряжен даже во сне, насколько тяжело отпускал меня и как мало в нем оставалось той спокойной уверенности, которая была раньше. Еще несколько секунд я просто лежала, не двигаясь, чувствуя Сашино дыхание у виска и теплую тяжесть его руки у себя на талии, а потом он проснулся.

Это случилось резко. Не с сонной мягкостью, а с тем мгновенным внутренним рывком, который бывает у существ, привыкших вскакивать из сна в полную боевую готовность. Саша сразу распахнул глаза, чуть напрягся, будто в первую секунду не понимал, где находился, а потом увидел меня, моргнул и заметно ослабил объятия.

— Прости, — сказал он хрипло после сна. — Зажал я тебя?

— Есть немного, — ответила я с тихой усмешкой. — Но, если честно, не настолько, чтобы жаловаться.

Он не улыбнулся в ответ, и именно это заставило меня внимательнее посмотреть ему в лицо.