Проклятье жрецов Египта - Таруна Поддубная

Я только села, как Дикаст сразу произнес без предисловий:

— Мы с Анубисом уже рассказали остальным, что вчера здесь произошло.

Я кивнула, понимая, что иначе и быть не могло. После такого появления полупрозрачного проклятого существа и его объяснений нельзя было оставить эту информацию в узком кругу.

— Тогда, — продолжил Дик, — тебе нужно выслушать то, что узнал о Лене Гор. Теперь уже полностью.

У меня неприятно кольнуло внутри. Я и так знала, что этот разговор рано или поздно должен был состояться, но все равно оказалась к нему не готова. Возможно, к таким вещам вообще невозможно стать готовой до конца.

Гор сидел напротив меня молча и слишком собранно, а потом поднял взгляд, и по одному его лицу стало ясно: история будет тяжелой.

— Елена поехала к верховной ведьме не сразу, — начал он. — Сначала это выглядело как обычная цепочка совпадений, если смотреть на нее со стороны. Болезнь, ухудшение состояния, злость на собственную жизнь, на свою беспомощность, на то, что мир вокруг как будто все время выбирает не ее. Потом были разговоры с теми, кто умел выслушать именно такие слабости в женщинах-ведьмах. Ее вели постепенно. Не ломали в один день. Не ставили перед выбором открыто. Сначала ей просто подсовывали мысль, что ее судьба искалечена не случайно, и что за этим всегда стоит кто-то, кто живет лучше, счастливее, ярче.

Я молчала, уже чувствуя, к чему он ведет, и от этого мне хотелось не слушать дальше, а встать и уйти. Но я осталась сидеть.

— Когда Елена наконец попала к верховной ведьме, — продолжил Гор, — ей не сказали прямо: иди и убей Врачевую. Все было гораздо тоньше. Сначала ей объяснили, что сама Врачевая — не помощница для ведьм, а причина их искривленной судьбы. Что именно через нее и через силу, которую она несет, ведьмы раз за разом остаются на вторых ролях — больными, надломленными, несчастными, ненужными. Потом ей внушили, что ее личная болезнь, ее тяжелая жизнь, ее ощущение собственной никчемности — это не просто несчастье, а след чужой вины. И что источник этой вины вполне конкретен.

Я стиснула пальцы на чашке так сильно, что костяшки начали белеть.

— То есть ей внушили, что виновата я, — сказала я тихо.

— Да, — ответил Гор. — Причем не впрямую, а через манипуляции, которые легче всего пускают корни: «Ты страдаешь не просто так, твою жизнь украли, твою силу украли, твое место украли». А дальше ей уже предложили выход. Не месть даже сначала, а восстановление справедливости. Ей сказали, что пробудившаяся Бастет накажет каждого, кто причинил ведьмам хоть какой-то вред, обиду или унижение, даже если это было давно и даже если сами виновные уже забыли об этом.

Сергей заговорил после Гора, подхватывая, как будто они втроем уже сложили эту страшную историю по кускам и теперь только выкладывали ее передо мной.

— Елену не просто использовали, — сказал он. — Ее подвели к тому состоянию, в котором она сама захотела во все это верить. Это всегда работает лучше. Если бы ей просто приказали, она могла бы испугаться, отступить, начать сомневаться. А так она пришла к нужной мысли как будто почти сама. Ей дали чувство избранной правоты. Дали объект, на который можно вылить всю накопленную боль. И пообещали, что если она поможет, то пробуждение проклятой Бастет станет не катастрофой, а возмездием.

Ингвар сидел неподвижно, но, когда заговорил он, в его голосе было больше всего гнева.

— Цветок, — сказал он. — Ей не просто велели его подложить. Ее обучили, как обойти защиту дома. Точнее, указали способ. Потому что обычным путем она туда бы не прошла. Значит, верховная ведьма или кто-то, действующий через нее, действительно имел очень конкретные знания о защите дома Врачевой, о тебе и о том, как подобраться ближе, не поднимая тревоги сразу.

— И она сделала это, — произнесла я уже не вопрос, а утверждение.

— Сделала, — подтвердил Гор. — И после этого ее связь с теми, кто работал на проклятую Бастет, стала только крепче. Она передавала сообщения кошкам. Сводила нужных людей и существ. Помогала там, где сама понимала далеко не все, но уже верила, что служит великой цели.

Я не сразу поняла, что почти перестала дышать и только судорожно сжимала кулаки. Все это было слишком мерзко, слишком продуманно и слишком похоже на правду. Гораздо страшнее прямого предательства иногда оказывается вот такая тонкая, выстроенная по шагам обработка, когда женщину не ломают грубо, а выращивают в ней нужную ненависть, поливая ее каждый день правильными словами.

— Она сама в это верила? — спросила я наконец. — Или просто… играла роль?

На этот раз ответил Дикаст:

— Играла бы хуже. Намного хуже. Нет, Марьяна. Она верила. В какой-то момент уже действительно верила, что помогает восстановить справедливость. Это не делает ее менее опасной. Но это важно понимать.

Я опустила взгляд на стол. От услышанного внутри стало тяжело и пусто одновременно. Я думала не о каких-то отдельных словах или жестах Лены, а о том, что она слишком долго была рядом. Что я привыкла к ней, к ее помощи, к ее присутствию, к мысли, что в этом безумии у меня был человек, который всегда на моей стороне. И теперь именно это приходилось ломать в себедо основания, потому что все прежнее доверие вдруг оборачивалось чем-то чужим и неправильным. И последняя ниточка надежды, за которую я столь долго держалась, в данную минуту оборвалась.

— А знаешь, что хуже всего? — сказала я тихо, не поднимая головы. — Даже сейчас, когда я все это слышу, у меня внутри что-то все равно сопротивляется. Не логика. Не разум. Там уже все понятно. А вот чутье Врачевой все равно не хочет ставить на ней окончательную печать чудовища. И меня это бесит, потому что выглядит как слабость.

— Это не слабость, — сказал Сергей. — Это значит, что ты все еще умеешь чувствовать разницу между тем, кем существо было изначально, и тем, во что его превратили.

— Или это значит, — резко бросил Саша, — что Елена слишком долго находилась рядом, и теперь тебе трудно признать, насколько сильно тебя обманули.

Я подняла на него взгляд. Он не смягчился и не стал отводить глаза.

— Может быть, — сказала я. — И это тоже. Я не