Развод. Я (не)твой подарок, дракон! - Юлианна Винсент

— Сегодня вас ждет второй этап отбора, — бесцветно произнес Рикард. — Каким он будет вы узнаете позже, а сейчас у вас есть свободное время для того, чтобы получше познакомиться с землями, которыми вы планируете управлять. 

Невесты зашуршали в сторону выхода, а Рикард еще какое-то время потупил взгляд куда-то в пустоту, после чего вышел из зала, что-то сказав молодому стражнику. 

— Господин ждет вас в кабинете, — прошептал у моего уха этот самый паренек, поймав меня в коридоре, когда я как раз шла готовиться ко второму этапу отбора. 

Сначала я хотела возразить, но потом решила, что злить сегодня Рикарда не стоит и, не говоря ни слова, развернулась и пошла за стражем. 

Кабинет встретил меня знакомым полумраком и запахом воска, старого пергамента. Рикард стоял у окна, вглядываясь в туман, окутавший дальние холмы, и его прямая и непоколебимая спина, выражала максимально серьезный настрой на сегодняшний день. 

— Ну? — произнес он, не оборачиваясь. Голос был глухим, лишенным всяких интонаций. — Каков твой следующий этап? Или мне снова готовиться к ночным серенадам в исполнении колокольчиков и перемазанной в масле прислуги? 

Я прикрыла дверь, позволив уголку рта дрогнуть в едва уловимой усмешке. 

— Все готово, — стараясь говорить как можно увереннее, ответила я. — Тебе нужно будет лишь наблюдать. Особенно — за лицами. Истинное лицо человека проявляется не тогда, когда он улыбается, а тогда, когда он пытается улыбку сохранить, а внутри у него все уже вскипает от брезгливости и злости. 

Он медленно повернулся. В его усталых, запавших глазах вспыхнула искра — не ярости, а скорее мрачного, почти болезненного любопытства. 

— И что ты на этот раз придумала, моя внезапно находчивая жена? — последнее слово он сказал так, что у меня невольно побежали мурашки по спине. Вот только я не совсем поняла, от чего именно. 

— Испытание, — просто сказала я, отмахиваясь от непрошенных мыслей. — На выдержку и терпение. Без этих качеств хозяйка Хельгарда — не хозяйка, а просто дорогая кукла. Дождемся обеда и все увидим. 

— Значит, я сегодня еще и не поем, — буркнул себе под нос Рикард, когда я выходила из кабинета. 

Марта, выслушав мой план, лишь побледнела, перекрестилась и прошептала: 

“Господи, прости нас грешных”. 

Но в ее глазах я увидела не страх, а твердую решимость. С помощью нескольких других слуг, тех, что еще помнили доброту забитой Галии и презирали наглую Лину, мы подготовили пир, способный вытащить наружу все истинные эмоции. 

Обеденный зал сиял неестественным, почти болезненным блеском. Столы ломились, но стоило приглядеться и становилось ясно, что это за ловушка. 

Суп в одной из фаянсовых мисок покрыла масляная радужная пленка, пироги на другом конце стола имели цвет и текстуру обожженной глины, а соусы в серебряных соусницах тихонько пузырились, словно в них варилось живое нетерпение. 

Я устроилась в нише обеденного зала, сделав вид, что изучаю причудливую трещину на каменной стене. 

Рикард занял место во главе стола, его лицо было непроницаемой маской. 

Первой дрогнула Эльфрида. Она, вся розовая от надежд, зачерпнула ложку супа, поднесла ко рту — и ее лицо вдруг исказилось так, словно она откусила лимон, целиком. Она судорожно сглотнула, глаза ее наполнились слезами, но она промолчала, лишь побледнела до зеленого оттенка. 

— Что-то бульон сегодня… передержали, — прошипела она соседке, едва справляясь с дрожью в голосе. 

Статная Ингигерд, как раз вонзала вилку в кусок мяса, щедро политый чем-то прозрачным и липким. Она отправила его в рот — и ее реакция была куда красноречивее. Она не просто скривилась. Она отпрянула, с силой оттолкнув тарелку. 

— Это что за гадость?! — вырвалось у нее, прежде чем она смогла заткнуть себе рот рукой. — Сладкое… до тошноты! Это же невозможно есть!

Рикард медленно перевел на нее взгляд. Он ничего не сказал. Просто смотрел. И этот молчаливый взгляд заставил Ингигерд сжаться и, покраснев, уткнуться в скатерть. 

Но это было только началом. Невесты начали ерзать на своих стульях и постепенно стал ощущаться, насыпанный под тонкую подстилку, горох. 

 Другая, пытаясь отодвинуться, почувствовала, как ее юбка с отчаянным чавкающим звуком прилипла к полу — кто-то (не будем показывать пальцем, кто это был) щедро разлил под стулом густой, янтарный мед. 

Третья, отхлебнув из бокала, скривилась, будто выпила уксусу — морс был настолько кислым, что сводило скулы. 

Возгласы возмущения поползи по столу, как лесной пожар. 

— Да как можно было так пересолить рыбу? Это же соль, а не блюдо! 

— У меня платье… все липкое… это же невозможно отстирать! 

— Они что, с ума сошли на кухне? Или это такое издевательство? 

Ни одна не попыталась сохранить лицо. Ни одна не сделала вид, что все в порядке. Никто не нашел в себе ни выдержки, чтобы промолчать, ни терпения, чтобы тактично отложить несъедобное. 

Лишь бурчание, гримасы и ядовитые взгляды, злобно зыркающие в сторону ничего не выражающих слуг. Рикард наблюдал за этим карнавалом брезгливости, и только резкая складка меж его бровей выдавала нарастающее внутри бульканье глухого, беспощадного разочарования. 

Когда, наконец, эта пытка едой закончилась, и все, расстроенные и злые, вывалились в сад — глотнуть воздуха, будто он мог смыть вкусовое унижение,— финальный акт уже ждал своего часа. 

Неподалеку, на лужайке, резвилась орава детей — отпрысков конюхов, кузнецов, прачек. Их смех был громким, нестройным и абсолютно естественным. 

Для раздраженных, заведенных как пружины, девиц он стал последней каплей. 

И тут случилось неизбежное и, конечно же, четко спланированное мной.  

Кривой, но сильный удар ногой одного из мальчишек отправил самодельный кожаный мяч в неуклюжий полет. Он прочертил в воздухе дугу и приземлился прямиком на шелковое, нежно-лиловое платье самой жеманной из кандидаток, по имени Мадлен, оставив на нем влажный, темный отпечаток. 

Наступила секунда выжидательной тишины. А потом раздался не крик, а визг. Высокий, пронзительный, раздирающий барабанные перепонки. 

— А-а-а-а! Мое платье! Вы посмотрите! — девушка прыгала на месте, тряся испачканным подолом, ее лицо исказилось маской абсолютной трагедии. — Эти… эти грязные отродья! Уберите их! Немедленно! Они все портят! Они орут! Как можно здесь отдыхать?! 

Ее истерика стала сигналом. Другие тут же подхватили, как стая