Тот, кто вырезал моё сердце - Кассиан Маринер

холме началось с ощущения, что мою грудную клетку сжали в тиски кузнечным прессом. Я открыла глаза, жадно хватая ртом воздух. Вдох получился коротким, поверхностным. Тугая повязка, которой я стянула грудь, за ночь, казалось, стала еще уже. Ткань врезалась в ребра, оставляя на коже красные, зудящие борозды.

Я лежала на жесткой соломенной циновке в каморке, примыкающей к кухне. Здесь было темно и пахло мышами, сушеным чесноком и старой пылью. Сквозь щели в ставнях пробивались серые лучи рассвета, в которых плясали пылинки.

Попытка сесть отозвалась болью в спине. Мышцы ныли после вчерашней полировки. Но эта боль была честной, трудовой. А вот боль от повязки была моим проклятием, моей платой за право держать в руках долото.

Я прислушалась. Дом спал. Тишина была плотной, ватной, лишь где-то далеко, в недрах огромного особняка, скрипнула половица. Нужно перевязаться, пока никто не видит.

Я встала, поморщившись от холода каменного пола. Дверь была заперта на засов изнутри — моя единственная защита. Стянула рубаху, обнажив тело. В тусклом свете кожа казалась бледной, почти синей. Я размотала длинную полосу льняной ткани.

Облегчение накатило волной. Я сделала глубокий вдох, расправляя легкие. Как же сладко просто дышать! Но позволить себе эту роскошь я могла лишь на несколько мгновений.

Я подошла к бадье с водой, стоявшей в углу, намочила край тряпки и быстро обтерла тело. Вода была ледяной, но это помогало проснуться. В зеркальном отражении воды на меня смотрела девушка. Худая, с острыми ключицами и маленькой, но все же заметной грудью. Опасная улика.

— Спрячься, — прошептала я, снова беря в руки бинт.

Я наматывала ткань жестко, без жалости к себе виток за витком. Сплющить, скрыть, сделать плоским, как доска.

«Ты — мужчина, — повторяла я про себя мантру. — Ты — Лин И. У тебя нет мягкости и нет слабости».

Когда я надела рубаху и затянула пояс, дышать снова стало трудно, но силуэт в полумраке стал угловатым и бесполым. Я пригладила короткие волосы, плеснула водой в лицо и отперла дверь.

На кухне уже возился дядюшка Шэнь. Он раздувал угли в очаге, и по комнате плыл теплый, уютный запах дыма.

— Проснулся, птенец? — прокряхтел он, не оборачиваясь. — Думал, будешь дрыхнуть до обеда. Вчера Мастер тебя загонял.

— Доброе утро, дядюшка, — голос мой звучал хрипло. — Мастер уже встал?

— Он и не ложился, похоже, — махнул рукой Шэнь, ставя на огонь котел с водой. — Свет в Западном крыле горел всю ночь. Он иногда забывает, что он смертный. Или... — старик понизил голос и перекрестился, — ...вспоминает, что он не совсем смертный.

Он сунул мне в руки горячую паровую булочку маньтоу и кружку травяного отвара.

— Ешь быстрее. Он велел тебе быть в мастерской, как только солнце коснется крыши пагоды.

Я жевала пресное тесто, чувствуя, как тепло разливается по желудку. Еда была простой, но после дней голода она казалась божественной.

— Дядюшка, — спросила я осторожно, — а почему все слуги сбежали? Неужели только из-за тяжелой работы?

Шэнь замер с половником в руке. Его выцветшие глаза посмотрели на меня серьезно.

— Не только, Лин И. Работа — это полбеды. Мастер Хань... он видит людей насквозь. Рядом с ним неуютно, будто стоишь голый на морозе. А еще... — он оглянулся на дверь, — ...говорят, что вещи, которые он делает, живут своей жизнью. Один слуга клялся, что видел, как деревянный журавль летал по мастерской. Другой говорил, что слышал, как балки стонут по ночам. Люди боятся того, чего не понимают.

Я кивнула, ведь понимала их страх. Но во мне страх смешивался с восторгом. Если он может оживить дерево, значит, он достиг Дао ремесла, к которому стремился мой отец, но так и не дошел.

Я допила отвар, поклонилась Шэню и пошла в мастерскую.

* * *

В мастерской было холодно и светло. Огромная черная балка лежала посреди зала, как поверженный дракон. Вчера я трудилась над ней шесть часов, но, подойдя ближе, я с ужасом поняла, что сделала ничтожно мало.

Я очистила от грубой коры и грязи лишь малую часть — примерно два локтя длины. Остальное бревно оставалось шершавым, мертвым, поглощающим свет.

«Три дня, — звучал в голове голос Хань Шуо. — Я хочу видеть свое отражение».

Это казалось невозможным.

Я вздохнула, закатала рукава и взяла в руки новый пучок сухой травы муцзэй — жесткого хвоща, который использовали вместо наждака. Работа началась. Шших-шших. Шших-шших.

Монотонность убивает разум. Сначала ты думаешь о чем-то: о прошлом, о еде, о том, как болят руки. Но потом мысли исчезают, остается только звук. Шорох травы о дерево, твое дыхание и стук сердца.

Я вошла в транс. Мои руки двигались сами по себе. Я чувствовала, как жесткие стебли хвоща сдирают микроскопические слои древесины, сглаживая неровности. Потом я брала горсть мельчайшего песка, смешанного с водой, и начинала тереть тряпкой.

К полудню мои пальцы свело судорогой. Кожа на подушечках стала тонкой, болезненной. Плечи горели огнем.

Я остановилась, чтобы вытереть пот со лба, и вдруг почувствовала на себе взгляд. Хань Шуо стоял у своего стола. Он не смотрел на меня прямо, он изучал какой-то чертеж, но я знала — он видит каждое мое движение боковым зрением.

Сегодня он был одет в светло-серые одежды, волосы собраны в высокий узел, закрепленный простой деревянной шпилькой. Он выглядел... земным. Но стоило ему взять в руки инструмент, как воздух вокруг менялся. Я замерла, наблюдая за ним. Мне нужно было перевести дух, и я решила рискнуть.

Он работал над деталью для карниза. Это был брусок твердого тика. Хань Шуо взял долото. Обычный плотник ударяет киянкой по рукояти долота, вырубая куски. Хань Шуо работал иначе. Он держал долото как кисть каллиграфа. Он не бил по нему, а надавливал.

Я видела, как напрягаются мышцы на его предплечьях. Одно плавное, текучее движение, и с твердейшего дерева слетает стружка, закручиваясь в идеальный локон. Срез был гладким, блестящим, словно полированным.

Он не боролся с материалом, ведь знал, куда идут волокна, где они изгибаются, где у дерева был сучок сто лет назад. Он резал пространство, в котором дерево было лишним.

— Ты отдыхаешь, — его голос прорезал тишину, не громкий, но отчетливый.

Я вздрогнула и схватилась за тряпку.

— Нет, Мастер! Я... я смотрел на вашу технику.

Хань Шуо отложил долото и повернулся ко мне. Его