Желание богов - Тан Ци

Все ее лицо дышало чувством – мольбой и печалью, – но при этом ни одна черточка не дрогнула. Выгравированная на костях привычка всегда и при любых условиях сохранять достоинство.

Чэн Юй просто смотрела на него так, как не смотрела почти никогда. Возможно, она и сама не осознавала, как выглядит в этот момент. Но эта ее печальная красота и такая же печальная нежность почти сломили его сопротивление.

И все же Лянь Сун оттолкнул ее, прежде чем сдаться.

Но он забыл о том, как упряма Чэн Юй. Он не успел опомниться, как она снова обняла его. Черепица под ними глухо звякнула, и в следующее мгновение Лянь Сун оказался прижат к крыше. В спешке ее губы скользнули по его щеке – холодные, но опалившие, словно пламя.

Лянь Сун резко повернулся к ней, но Чэн Юй не заметила этого. Одной рукой она опиралась на его грудь, другую положила на плечо. Она все еще не плакала, ее лицо оставалось бесстрастным, но губы она закусила так, что они побелели. Чэн Юй упрямо смотрела ему в глаза:

– Третий братец Лянь, тебе нельзя уходить! Мы еще не…

Лянь Сун внезапно схватил ее за ворот и резко притянул к себе, а после поцеловал в губы. Он почувствовал, как ее тело мгновенно окаменело, но на этот раз не стал отпускать.

Левой рукой он обхватил ее талию, прижав к себе так близко, что не осталось места для сопротивления. Но она и не сопротивлялась. «Наверное, ступор», – подумал Лянь Сун, но объясниться она не могла – он сам запечатал ей рот.

Поцелуй получился жадным, даже жестким, поэтому яркие, но холодные губы Чэн Юй быстро согрелись под его натиском и смягчились. В ее дыхании чувствовался аромат вина, но больше – запах цветов. Чем глубже становился поцелуй, тем сильнее ощущался этот аромат. Когда она попыталась перевести дух, он лишь сильнее прикусил ее губу, сплетая их языки.

Под его напором ее одеревеневшее тело постепенно расслабилось. Печальный вишневый румянец на щеках сменился страстным, все ее лицо раскраснелось, будто цветок гибискуса, только что поднятый из воды. Ладонью он ощущал, как ее тело постепенно нагревается. Пожалуй, только в ее глазах остался проблеск сознания. В их глубине, затянутой дымкой непролитых слез, отражались лишь растерянность и испуг.

Она была пьяна. А он воспользовался ее беспомощностью.

Лянь Сун резко остановился.

Лунный свет мягко лился на них, на серебристую крышу, на ближайшие деревья, улицы, отдаленные рынки… Фонари вдали погасли. Весь город погрузился в сон.

Чэн Юй не понимала, спит ли она сама. Едва ли сознавая, что делает, она поднялась с Лянь Суна, коснулась пальцами распухших губ, затем – сердца. В глазах ее читалось потрясение.

– Почему… Я не понимаю… – прошептала она.

Княжна совершенно не осознавала, что происходит. И винить ее за это было нельзя. Сегодня она много выпила. Даже на трезвую голову ей вряд ли удалось бы разобраться в ситуации, что уж говорить про сейчас.

Чэн Юй посмотрела на мужчину перед собой. Он все еще лежал на черепице. Ее третий братец Лянь, всегда такой непоколебимый и надежный, сейчас смотрел на серебряную луну, и в чертах его лица появилась необычная уязвимость.

– Я тоже не понимаю, – наконец произнес он. – Но, – голос его зазвучал тише, – тебе и не нужно понимать.

– Почему?

– Потому что… – Лянь Сун закрыл глаза, – …это всего лишь сон. К утру ты забудешь обо всем, что произошло.

Глава 2

Чэн Юй, казалось, полдня просидела на кровати, держась за раскалывающуюся с похмелья голову, но так и не вспомнила, что же произошло прошлой ночью.

Очевидно, она напилась, но как именно – оставалось загадкой. Впрочем, с ней такое часто случалось: выпьет – и наутро ничего вспомнить не может. Что ж, ничего нового.

Позавтракав, Чэн Юй по привычке собралась в имение генерала, но, выйдя за ворота, вспомнила вчерашние слова Тянь Бу и вернулась. От нечего делать княжна побродила по саду, насобирала плоских камешков, устроилась у небольшого озерца и, пуская «блинчики» по воде, принялась размышлять о делах своих насущных.

Не успела она сделать и десятка бросков, как прибежала Ли Сян и сообщила, что император неожиданно вызывает княжну во дворец и ловкий ученик евнуха Шэня, молодой Юцзы, уже ждет в приемном зале.

Император Чэн Юнь из династии Великой Си не питал ни к братьям, ни к сестрам особых родственных чувств, что, конечно, не могло не проявляться в его отношении к многочисленной родне. «Лучше вспоминать, чем видеть» – вот к какой фразе он сводил все взаимодействия с сотней сестер. Поскольку для Чэн Юй не нужно было готовить приданое, к ней государь не испытывал столь сильной неприязни, как к остальным, и даже мог время от времени вызывать к себе.

Во второй четверти часа Змеи Чэн Юй вошла во дворец, а к первой четверти часа Козы вернулась в пагоду Десяти цветов с печальным лицом.

Чэн Юнь пожаловал ей набор кистей и цинь. Кисти были выполнены из белого нефрита и волчьей шерсти. Если уезд Цаоси славился своими тушечницами, то Сици – кистями. По слухам, изготовлению этого набора старый мастер из Сици посвятил всю свою жизнь. Цинь же именовался «Сосна на скале».

Сосна на скале, ручей меж камней,

В безмолвии гор – гром водопада.

В этих строках воспевали четыре великих циня Поднебесной, и «Сосна на скале», как следует из стихотворения, занимала среди них первое место.

Когда Чэн Юнь пожаловал ей эти бесценные дары, душой княжны овладело предчувствие чего-то недоброго. И не зря: вместе с дарами император назначил ей учителей живописи и музыки, а также чиновницу, в обязанности которой вменялось «закрепить» с Чэн Юй знания всего придворного церемониала.

По словам императора, раньше из-за высокой занятости он пренебрегал воспитанием сестры и потому позволял ей творить все, что она хотела. Но теперь, когда Чэн Юй выросла и пришла пора подыскивать ей мужа, появилась и необходимость обучить ее хотя бы основам четырех благородных искусств[8], чтобы после замужества она не опозорила императорский род. Даруя Чэн Юй превосходные кисти и цинь, государь надеялся, что эти вещицы, пронизанные духом искусства, вдохновят княжну на усердные занятия под чутким руководством наставников.

Услышав, что учителя и наставница будут