Брат мужа. Сожженная в его любви - Иман Кальби

выглядело вызывающе. У меня никогда такого не было! Под фото была подпись на ломаном русском: «Скучаю по сильним рукам и горящим ночам. Ищу настоящего горца для серьезних отношений»…

У меня потемнело в глазах.

— Это не я, — прошептала я, но голос не слушался. — Это не я писала. Безграмотно тут. Это фото... его могли украсть из соцсетей и переделать, я выкладывала его давно... но это не мой аккаунт!

— Врешь, кахба! — заорала Патимат. — Вот локация! Вот наше село! Ты, пока муж за новой невестой уехал, решила по рукам пойти!

Шахбан поднял руку, призывая к тишине. Повернулся к кади.

— Уважаемый кади, — сказал он. — Позволь мне задать вопрос этим женщинам.

Шахбан подошел к Патимат вплотную. Навис над ней.

— Ты утверждаешь, что она создала эту анкету, чтобы найти мужчину?

— Да! — выпалила Патимат, но под его взглядом голос ее дрогнул.

— И вы, увидев это, решили, что имеете право сжечь ее? Даже не спросив меня, главу рода? Не спросив кади? Не спросив даже Мусу?

— А Муса уехал! Она специально время выбрала! — не сдавалась Патимат.

— Где и когда, по-твоему, она могла это сделать? — голос Шахбана стал тихим, вкрадчивым, отчего мурашки побежали по коже. — Три года она сидела взаперти. Мой брат ревновал ее к каждому столбу. У нее не было нормального телефона, только кнопочный, по которому она могла звонить ему. Компьютера в доме нет. Выходила она только в школу, где учила ваших детей музыке, и то под присмотром. Когда, Патимат? Когда она успела развратничать?

Патимат замялась, но тут вмешалась ее сообщница, Райана:

— А может, она в школе с кем-то мутила! В интернет через учительский компьютер лазила! Мы не знаем! Но фото — вот оно!

Шахбан усмехнулся, но усмешка вышла страшной.

— Хорошо. Тогда ответьте мне еще на один вопрос. Если она так хотела мужчину, если она сама выставила себя на сайт, — он повернулся и посмотрел на меня, мое сердце пропустило удар, — то почему, оказавшись наедине со мной, в моем доме, под моей защитой, она не предприняла ни одной попытки меня соблазнить? Почему не сделала это раньше, когда мы могли пересечься на улице?

В комнате повисла звенящая тишина. Я почувствовала, как краска заливает щеки. Что он несет? Зачем он это говорит?

А он продолжал, и голос его звучал жестко, как сталь:

— Я глава рода. Если бы она была той, за кого вы ее принимаете, она бы давно попыталась влезть ко мне в постель, чтобы получить еще большую защиту и власть. Но она этого не делала. Она боялась поднять на меня глаза. Она пряталась по углам. Она три года терпела побои и унижения от моего брата и не смела пикнуть. А когда я спросил ее, почему она не пришла ко мне за помощью, она честно ответила, что даже смотреть в мою сторону боялась, дабы не навлечь на себя гнев!

Он сделал паузу, обвел взглядом притихших женщин.

— Это похоже на поведение развратницы?

Молчание было ему ответом. Даже Патимат притихла, только зло зыркала по сторонам.

Шахбан повернулся к кади.

— Я предлагаю проверить этот телефон и эту анкету. Я приглашу человека из города, который разбирается в таких вещах. Он определит, с какого устройства и когда были сделаны эти записи. Если выяснится, что анкета создана не с ее телефона, не из этого села и не в то время, когда она могла это сделать, — значит, это клевета и подстава с целью убийства. И тогда ответственность этих женщин возрастет многократно.

Кади задумчиво кивнул.

— Разумно, — сказал он. — Но до тех пор, пока не проведена экспертиза, мы должны решить, что делать с ними сейчас.

Шахбан кивнул и вернулся на свое место. Наступила тишина — та особенная, густая тишина, когда люди обдумывают услышанное и готовятся вынести приговор.

Первым заговорил старейшина, сидевший слева:

— По адату, за покушение на убийство без достаточных оснований — изгнание или большой откуп. Но эти женщины — часть рода. Изгнать их — опозорить семьи.

Кади погладил бороду, бросил взгляд на Шахбана.

— У тебя есть предложение, глава рода?

— Есть, — сказал он твердо. — В нашем селе, на отшибе, есть старый дом. Вдовий дом. Много веков там никто не живет, так как обычай изгонять женщин, отвергнутых мужем или опозоривших честь, канула в лету. Женщины эти будут сосланы туда. Будут жить там, пока мы не решим их дальнейшую судьбу. Будут заниматься хозяйством, заготавливать хворост, носить воду, держать дом в чистоте. Пусть сидят там и своей чернотой занимаются.

Он сделал паузу, и в его голосе зазвучала угроза:

— А если хоть одна из них посмеет выйти за пределы двора без моего разрешения или попытается снова причинить вред — тогда будет настоящий суд. И приговор будет другим. Поняли?

Женщины закивали, бледные, как мел. Даже Патимат не посмела возразить, хоть и начала тихо подвывать. Кади переглянулся со вторым старейшиной, тот кивнул.

— Решение мудрое, — сказал кади. — Не изгнание, но изоляция. Да будет так. Уведите их.

Женщин вывели, они успели напоследок броить на меня полный ненависти взгляд. В комнате стало просторнее, но напряжение не спало — оно переместилось на Мусу, который все это время сидел, вцепившись в край стула, и сверлил брата тяжелым взглядом.

Кади посмотрел на него, потом на меня, потом снова на Шахбана.

— Теперь второй вопрос, — сказал он. — Вопрос о вас, Муса, и вашей жене…

Глава 8

Шахбан снова встал. Теперь он смотрел прямо на брата. В этом взгляде не было братской любви — только холодная решимость.

— Да, — сказал он. — Теперь о тебе, Муса…

Мой муж дернулся, как от удара.

— Я не вижу смысла тут что-то обсуждать, — проблеял, бледный и слегка трясущийся, но пытающийся-таки гнуть свое, — я согласен в том, что сварливые женщины не имели право на то, что они делали, но! Элиза моя жена! Нечего тут обсуждать! Прямо сейчас я забираю ее домой! Так велит ада…

Шахбан перебил его на полуслове, словно бы его слова сейчас были жужжанием комара над ухом…

— Ты привел в наш дом женщину. Привел силой, украл…

— А что такого?! Как в старые времена! Мы все росли на сказках, на легендах!

— как в старые времена? — усмехнулся Шахбан, — кража невесты — это когда есть согласие рода невесты и когда невеста хотя бы потом соглашается. Она не соглашалась никогда. Ты изнасиловал ее и заставил жить с тобой. Это первый твой грех.

— Она моя жена по никаху! — взвился Муса. Я