Улыбайтесь - вы в Египте! - Елена Серебрякова

как только мамы с дочками скрылись, дверь мужской раздевалки заголосила от удара. Из всего, позднее сказанного Борисом Ермолаевичем, без ущерба для нежных сердец можно опубликовать только несколько слов и выражений:

— Едрит вашу налево… хореографические задроты! Я вам руководитель или… на заборе?! Ща я вам докурю… в душу..! Дым заклубится… через все… щели! Чтоб через три секунды на станках ваши… были развешаны в первой позиции!!!

— Ланочка, одевай балеточку! Поправь бантик, Милочка! — мамы переодевали девочек, стараясь отвлечься сами и отвлечь детей от доносящихся перлов. Но подружки, искоса поглядывали друг на друга и еле сдерживались, чтоб не прыснуть.

— Ну, что? Будем смотреть? — невысокая аккуратная женщина с большущими, синими глазами оказалась женой Тыничкина. Мазнув взглядом по неказистой Милке и решив, что здесь ловить нечего, она быстро взяла в оборот Лану. Ноги ее завязывались кренделями, задирались во все стороны, а фигурка побывала в позах «кольцо», «мостик» и «морской узел».

— Какой ужас! — прошептала Милкина мама. Она глядела на экзекуцию, приоткрыв один глаз. — Лучше рисование, макраме или игра на балалайке…

— Да брось ты, — откликнулась Надежда Петровна, — хореография выправляет фигуру, что очень важно для девочки.

Минут через десять Тыничкина заключила:

— Неплохо-неплохо! Гимнастикой занимались? — и услышав положительный ответ, заключила:

— То-то я и гляжу: подъем кривой… Ну, ничего! Исправим! Еще не поздно…

— Так берете? — улыбнулась Надежда Петровна.

— Первая репетиция завтра в 16 часов. Без опозданий!

— Ну, слава Богу… Хотя, я думаю, что игра на балалайке… — начала говорить Надежде Петровне Любовь Николаевна, но заметив, что Тыничкина собралась уходить, резко подскочила:

— А тут еще Милочка…

— Милочке похудеть нужно. Потом приходите, — отрезала Наталья Тыничкина.

Стоящие перед глазами картины о балетках, большущей белой пачке и накладных ресницах стали бледнеть, тускнеть и размываться: Мила горько плакала.

Любовь Николаевна немедленно приобрела воинственный вид тореадора и выскочила вслед за Тыничкиной в коридор, хлопнув многострадальной дверью.

— Я без тебя сюда ходить не буду! Век свободы не видать! — клялась Ланка. — Она сама ничего не смыслит в танцах! Эта Тыничкина просто дура! Ой! Тьфу! Демон!

— Что за выражения?! — укоризненно воскликнула мама Ланы. — И сколько раз повторять: забудь это слово!

Лана хотела уточнить какое слово нужно забыть, но в раздевалку влетела Любовь Николаевна, красная как помидор, разгоряченная дебатами и продолжающая возмущаться:

— Макаренки!!! Неужели непонятно, что так делать непедагогично?!

Любовь Николаевна заведовала детским садом и знала не понаслышке, как обращаться с детьми. Полчаса она объясняла со всеми выкладками, экскурсами в историю и сносками на книги по педагогике, что и как она сказала «макаренкам», раскладывала по пунктам основы правильного воспитания и задавала риторические вопросы. Надежда Петровна только и успевала кивать в ответ, полностью и безоговорочно соглашаясь. Девочки же всеми способами пытались встрять в пламенную речь, дабы узнать главное: взяли Милку или нет? И когда задерганная ими Любовь Николаевна наконец крикнула:

— Да! Да! Еще бы они не взяли!!! Отстаньте, дайте взрослым поговорить! — подружки радостно запищали «ура» и запрыгали, держась за руки.

Счастливее этих двух девчушек в тот день, наверное, никого больше не было… Открыт путь к сцене, цветам и поклонникам. Они будут артистками со всеми вытекающими приятными последствиями!!!

***

…Вспоминая тот знаменательный день, Милка стояла у станка и делала растяжку. Положив ногу на станок, она наклонялась к ней и от нее, прогибалась назад и думала, что в детстве все представлялось очень красиво и радужно. А на самом деле, прежде чем выйти на сцену в большущей белой пачке, хлопать накладными ресницами и порхать, как бабочка, нужно ежедневно в течение нескольких лет пахать как лошадь.

— Милка! Милка! — услышала она зловещий шепот и застыла в позе собачки, которая высоко задрала лапу, пристроившись пописать возле столба, и тут же обнаружила прямо перед собой вожделенную кость. — Разогнись, что ли, глухомань! Ермолаич уже минут десять ждет!!!

Лана пыталась шептать, не разжимая губ и демонстративно отвернувшись в противоположную от Милки сторону, дабы не было видно, кто же нарушает так внезапно, аккурат после гневного рыка товарища Тыничкина установившуюся тишину. Ермолаич уже дымился и весь его вид говорил, что скоро произойдет взрыв эмоций и некоторым не повезет. Милка же завязывалась узлом, выполняя у станка растяжку, и не замечала, что весь ансамбль давно стоит по струнке в ожидании речи руководителя.

Борис Ермолаевич как балетмейстер-постановщик органически не переваривал в своей работе два пункта.

Пункт первый. Если он занимался постановкой нового шедевра, весь коллектив, состоящий из восьмидесяти человек, был обязан вникать в процесс и полностью растворяться в творческой работе вместе со своим руководителем. Тыничкин думает, куда и какой вставить пируэт? Ансамбль изображает коллективные усилия мысли в том же направлении. К шефу пришло вдохновение и он рьяно ставит хореографию такт за тактом? Восемьдесят танцоров, радостные и гордые за балетмейстера, с жаром учат все, что он показывает, даже если новый шедевр является сольным танцем и большинство никогда не будет исполнять его ни на сцене, ни на репетиции.

Пункт второй. Тыничкин был большим любителем красивого. Творческий человек — этим все сказано. Женская половина боялась прибавить лишний килограмм, а мужская — полысеть или выбить зуб.

Наклонившись к опорной ноге и обозревая зал в перевернутом виде, Милка набрела взглядом на разъяренного Ермолаича и поняла, что влетела сегодня по всем перечисленным пунктам.

— Эй, ты! Сама здесь, а жопа в Америке!

«Началось!» — с ужасом подумала она.

В глубоком детстве Милка заболела странной болезнью, названия которой не помнила, да и не хотела помнить. Врачи щедро вкалывали бесчисленное множество уколов, почти добившись полного атрофирования пятой Милкиной точки. Вылечить-то ее вылечили, но побочный эффект в виде лишних килограммов остался. Сей перевес в нормальной жизни не был заметен, но в хореографии, где все танцовщицы словно зубочистки, Мила явно выделялась. Светила медицинской науки советовали подождать до конца пубертатного периода: мол, когда в организме установится нормальный гормональный фон, тогда и будешь ты, Людмила, как спирохета, если уж тебе так хочется… Но по сугубо Милкиному мнению, этот самый пубертат сильно запаздывал со своим окончанием, а вот Тыничкин, вальяжно вышагивая, неотвратимо приближался…

— Я вот о чем кумекаю… Пора тебе, дорогая моя Федюнина, на диету сесть. А то уже и на ушах жир образовался… Вишь, как топорщатся…

Милка наконец разогнулась и, опустив очи долу, затравленно молчала. «На все больные точки надавил, гад… И Андрей, как назло, после болезни первый день заявился. Сейчас наслушается и вообще никогда внимания не обратит!» — сдерживала она выступающие слезы.

— Внимание, моя золотая Федюшкина! Диктую