Улыбайтесь - вы в Египте! - Елена Серебрякова

раз поправила волосы (проклятые уши!) и приоткрыла рот. Она читала в женском журнале, что сжатые губы говорят о стеснении, замкнутости или даже скрытой злобе их обладательницы, а вот приоткрытые — это женственно и сексуально… Как бутон розы, к которому хочется приблизиться и втянуть необычный, сладкий аромат прекрасного…

— Это еще что за… твою мать? — дверь резко распахнулась, выпуская дымовую завесу мужской раздевалки, где в клубах хорошо угадывалась засада в лице вездесущего товарища Тыничкина. — Ах! Это наша Федюкина заблудилась! Ты чего челюстью об пол стучишь? — спрашивал он.

Из Милкиной головы разом вылетели все «домашние» заготовки, а также способность соображать в целом. Милка впала в кому, олицетворяла собой соляной столп и играла финальную сцену гоголевского «Ревизора».

— Защелкни хлеборезку и говори, чего надо, — скомандовал Ермолаич.

Она послушно клацнула зубами и с глупой улыбкой вынула из-за спины руку с сигаретой. Ермолаич порылся в карманах, достал зажигалку, поднес огонек Милке под нос и та растерялась окончательно, сунув в пламя зажигалки фильтр.

— Дорогая моя Федунищева! Опять же, эксклюзивно, только тебе выдаю секрет: курить лучше таким способом, — переворачивая сигарету и вставляя ее в Милкин рот под громогласный хохот мужиков, наставлял Ермолаич. — Если будешь курить так, как я тебе говорю, то значительно сократишь число вызовов противопожарной бригады и умрешь здоровой и красивой.

Выслушав полезные советы, так и не прикурив, Милка поплелась на выход, словно зомби, совершенно не удостоив джентльмена Тыничкина простой благодарности, а также забыв про вещи, оставшиеся в раздевалке.

«Довыпендривалась, чучело! — корила она себя. — Губищи намазюкала, уши чуть ли не «Моментом» к башке приклеила, варежку раззявила… Красавица, блин! Теперь все подумают, что я еще и курить не умею…»

Уныло доковыляв до входных дверей Дворца культуры, она вдруг почувствовала, что кто-то взял ее под локоть:

— Мил! Ты же вещи в раздевалке оставила! Хорошо, что мужики всегда проверяют перед уходом, а то пиши-пропало! — Андрей протягивал ей забытую сумку. — Ты сегодня плохо себя чувствуешь? Может, проводить?

Принц из заветных мечтаний участливо заглядывал в глаза и открывал перед ней тяжеленную дверь.

«Не может быть! Не-мо-жет!!! Это — галлюцинации… Мне все чудится…» — замелькали предательские мысли, но Милка храбро понадеялась, что пока не сошла с ума и, боясь спугнуть долгожданную удачу, закивала головой, как китайский болванчик.

СКАЗКА О ГОЛУБОЙ МЕЧТЕ

Солнечный диск раскалился добела и даже сквозь тонированные стекла офиса генерального менеджера отеля «Солнечный берег» на него было больно смотреть. Обесцвеченное снопом яркого света, кипенно-белое небо приобретало нежную голубизну только у линии горизонта и плавно стекало в васильковое море.

Море… Для людей, всю свою жизнь проживших вдали от него, постоянно движущаяся толща воды внушает непонятное благоговение и поистине неземное притяжение. Попробовав однажды, вы с тоской будете вспоминать, как ласковые волны обволакивают со всех сторон, нежно обнимают, качают и убаюкивают, возвращаться снова и снова к мечтам о чувстве неги и блаженства, которое когда-то испытали… Вы побывали в раю… В раю на грешной земле…

Лана представила себя в этом раю так явно, что мурашки удовольствия пробежали по всему телу. Она невольно поежилась и глубоко, с сожалением вздохнула: на пути в рай полно препятствий, через тернии к звездам, без труда не выловишь и рыбку из пруда и так далее…

Встреча на официальном уровне затягивалась. Нонна слушала генерального менеджера, изображала деловую женщину, крутя в руке ручку с листочком. Мила, как могла, вникала в беседу, хлопала большущими ресницами и пыталась уяснить хотя бы суть по интонациям в разговоре, вытягивая шею и морща лобик. Иринка, прикрыв глаза ладонью, наглым образом дремала в кресле, а Лана, заняв позицию у окна с видом на море, мечтала, мечтала и мечтала…

Всей душой она уже лежала в шезлонге на пляже, кушала манго и бананы, доставая их из плетеной корзины, стоящей на столике рядом. Желудок, проникнувшись вкусной картинкой, неожиданно громко выдал продолжительную музыкальную фразу из произведений великого Шнитке, и Ланка, пытаясь заглушить концерт живота, наигранно закашлялась. В голове же, тяжелой и гудящей после вчерашней дани традициям, всплыл закономерный вопрос: «Если не считать выкушанного спирта и растерзанной на четверых палки копченой колбасы, когда мы ели по-человечески последний раз?». По всем подсчетам выходило, что давно.

…После нескольких месяцев подготовки к отъезду и постепенно умирающей надежды на благополучный исход задуманного предприятия они, наконец, получили на руки необходимые бумажки: справки, приглашения в Египет, въездные визы и трехмесячный рабочий контракт. И даже тогда, стоя на перроне железнодорожного вокзала, слушая объявление диктора, что поезд отправится через пять минут, прощаясь с родителями, друзьями и подругами, им казалось, что стрелки больших вокзальных часов играют в детскую игру «Замри!», и не верилось, что цель почти достигнута. Долгожданная, невероятная и желанная мечта маячила совсем рядом, рукой подать, спускалась с облаков и витала так близко к земле, что не терпелось запрыгнуть в вагон и помчаться ей навстречу. Какая еда? Кто о ней вспоминал?! Они питались духом победы, счастья, долгожданной удачи и заслуженной эйфории.

Четыре «сопливые кривоссачки», как называл их уважаемый наставник Тыничкин, сделали это без всемогущего руководителя «Современника», где были «прописаны» Ирина, Мила и Лана, без Нонкиного шефа, балетмейстера ансамбля «Созвездие», без всяких прожженных импресарио, наглых менеджеров каких-то арт-контор, отпочковавшихся от Министерства культуры, Москонцерта и даже Госцирка в то непростое, смутное время под названием «Перестройка».

Когда в Ланкину голову приходила мысль о том, что четыре «сопливые кривоссачки» добились всего сами, она суеверно гнала ее прочь: «Нет! Это не я!», но, оглядываясь вокруг, ясно видела ультрамариновое море, яркое, слепящее глаза солнце, белый, как сахар, песок, величественные пальмы у огромного голубого бассейна с водопадом, статуи и витражи египетского отеля-дворца, и сердечко ее робко сжималось от всеохватывающей радости и желания поскорей почувствовать себя восточной принцессой.

Ей вспомнилась школа, где учились обе подруги. Учились довольно посредственно и воспринимали «самое лучшее в мире образование» как вынужденную обязанность, от которой не убежать и не скрыться. Казалось странным, что такая удача и безмерное счастье выпало именно им. Ведь даже в их классе было много достойных и целеустремленных мальчиков и девочек, желающих чего-то добиться, доказать, занять, быть или казаться, а они с Милкой никогда не стремились к заоблачным высотам, а если честно, вообще ни к чему не стремились. Жизнь текла своим чередом, и это их устраивало.

И вот однажды их час пробил. Пробил неожиданно, когда оттарабанившая восьмилетку в прошлом году и только что вернувшаяся из Египта странная