Улыбайтесь - вы в Египте! - Елена Серебрякова

рецепт диеты собственного изобретения: килограмм кислых яблок, бутылка кефира и пачка пургена в день! Запоминай, а лучше — запиши. Эксклюзивно, только тебе секрет выдаю. Потом не только жопа в родные пенаты вернется, но и уши череп полюбят.

Народ похихикивал, закрывая рты руками.

— И еще, разлюбезная моя Федюкова, так как сейчас зима и во дворе «Современника» добрые люди залили горку для детей, я настоятельно тебе предписываю скатываться с нее ежедневно не менее пятидесяти раз. Только там вся мелюзга на подстилках да дощечках, а ты давай без этих излишеств. Самоделкин! — обратился он к танцору, по стечению обстоятельств работающему на домостроительном комбинате. — Два грузовика щебенки с тебя! Вывалишь на горку, чтоб у Федунковой стес был!

Народ перестал зажимать рты руками и ржал в открытую, а Тыничкин, как говорится, «вошел в раж»:

— Растяжку будешь делать во время классического урока, а не когда я ставлю сюиту ко Дню города!!! С Володьки Балабанова пример берешь?

Володя Балабанов давно и прочно занимал высокий пьедестал главной звезды «Современника». Непревзойденный рост под два с половиной метра, за который он приобрел прозвище «Удав», ноги от ушей и офигительная стать делали свое дело: на сцене Володя просто стоял. Этой демонстрации красоты было более чем достаточно. Борис Ермолаевич, как истинный эстет, обожал Балабанова и позволял ему многое, чего бы никогда не позволил никому другому, оправдывая крылатую фразу из уст Раневской: «Красота — это страшная сила!».

У доброго молодца Володи имелось маниакальное хобби. Он мог уже завязывать свои длинные от ушей ноги за этими самыми ушами, достать усами до задницы, свернуться в пять колец, подтверждая свое прозвище, но не успокаивался. Имея законное место в дальнем правом углу зала, там, где обрывалась стальная полая труба, именуемая станком, Володя клал свою длиннющую лапу на тот станок и делал любимую растяжку: ехал с ногой до упора в широкий шпагат, а потом производил обратный процесс, собирая конечности вместе. И так сотни раз, меняя ноги, все три часа, пока длится репетиция.

— Пример с Удава берешь? — продолжал Ермолаич, кинув взор в правый угол зала: Володя с некоторой меланхолией исправно отдавался своей страсти и елозил по станку туда-сюда, туда-сюда.

— Удав! Володенька! — переключился на Балабанова Тыничкин. — Сколько можно насиловать станок?! Ты загляни в трубу! Там же твоих детей миллионы! Я их писк отсюда слышу!

Ансамбль грохнул и повис на станках, где пищали балабановские дети, а сам Володя улыбнулся в свои усы и распластался перед зеркалом в идеальном поперечном шпагате, придирчиво выискивая в собственном отражении только одному ему видимые недочеты. Тыничкин аж сплюнул:

— Колокольчики не прищеми, гуттаперчевый!

«Он явно не на своем месте, — подумала Милка, уже давно забыв про свой позор. — Вместо постановок хореографических композиций и сюит «Родная моя Родина!», «Этот день Победы!» или «Слава КПСС!» ему бы на эстраду податься. К Петросяну. Ага…» — мысленно хихикнула она и, глянув украдкой на смеющегося Андрея, еще раз уверилась, что он сногсшибательно красив. Здесь она была полностью на стороне эстета Тыничкина. Не обладая выдающейся красотой, она любила ее в других, старалась находиться поближе к прекрасному и подбирать соответствующее окружение. Зная, что сама полноватая, с проблемной кожей, реденькими волосиками, в противных очках и, что самое болезненное, торчащими, как у Чебурашки, ушами, ей импонировало, что все ее друзья и подруги — прекрасные «эльфы» И «дюймовочки».

В отношении противоположного пола Мила болела суждением «Пусть я хорошенькая и только, зато этот Аполлон выбрал именно меня!» и уже не раз сталкивалась с ледяным высокомерием красавцев. Но как истинный камикадзе от любви, она снова и снова находила неприступную стену, чтобы в очередной раз с разбегу втемяшиться туда лбом.

В данный момент она была увлечена Андреем, высоким блондином с голубыми глазами, и уже месяц не могла обратить его внимание на свою скромную персону или хотя бы создать ситуацию для беседы наедине. Сегодня, конечно, он обратил внимание, но в каком свете ее выставил товарищ Тыничкин! Невыгодном, надо признать… «Может быть, удастся обернуть все в свою пользу? Как завещал мистер Карнеги: сделай из лимона лимонад?» — Милкин мозг усиленно генерировал идею…

Репетиция закончилась. Танцоры сделали прощальный поклон и, еще смеясь, уходили в раздевалки. Ланка, как всегда, торопилась и просила Милку собираться быстрее. Мрачная атмосфера темных улиц, кишащих подозрительными личностями, вселяла ужас и заставляла Лану чуть ли не лететь по направлению к спасительному родному дому, сокращая путь балетными прыжками через кусты и заборы. Но сегодня подруга Мила нарочно переодевалась вяло, делала вид, что устала, должна отсидеться, подышать, а потом, скривив страдальческую мину, ушла в туалет. Прокуковав там пятнадцать минут, она обнаружила, что раздевалка пуста. «Наконец-то!» — с облегчением вздохнула Милка и уселась у окошка.

Стоял тихий зимний вечер. Он навевал грустное настроение, и Милкин генератор, поддаваясь меланхолии, выдавал бредовые идеи, более подходящие для несбыточных мечтаний, чем для активных действий в реальности:

— Снег лежит в сугробах.

Засилье мерзлоты.

Ты меня не любишь,

Я зарэжу ты, —

тихо прошептала Милка, хихикнула и приняла единственно верное решение: дождаться выхода мужчин, которые, как было заведено, еще с полчаса будут трепаться о том о сем и курить после напряженного трудового дня. Она тоже вытащила заначку «Космоса» (знала бы мама-воспитатель!) и поднесла огонек зажигалки к сигарете, но прикуривать передумала.

Дав предстоящей операции кодовое название «Дымовая завеса», Мила занялась подготовкой: расчесала волосы, намазала губы супермодной в этом году перламутровой розовой помадой и, встав перед зеркалом, прорепетировала:

— Будьте добры! Спички дайте, пожалуйста!

«Нет… Так не пойдет! Прошу спичек как пионер-герой. Надо с сексуальным налетом попробовать. Я же дама! Пусть меня обслужат, как леди, огонек поднесут…»

Она изобразила подсмотренную когда-то в журнале мод позу модели образца пятидесятых с отведенной в сторону рукой. В руку поместила сигарету, томно полуприкрыла глаза и выпятила губки.

— Мужчины! Дайте даме прикурить! — выпустила воображаемый дым Милка, загадочно, почти как Джоконда, улыбнулась своему отражению и промурлыкала:

— Благодарю…

«Н-да… Осталось сказать в конце «Данке шон, дас ист фантастиш». Надо по-дружески… Как свой парень… Свой в доску!»

— Мужики! Огонька не найдется? — в очередной раз сказала она зеркалу, выждала паузу (это кто-нибудь подходит, лучше бы Андрей, конечно), поднесла сигарету ко рту (этот кто-то, лучше бы Андрей, щелкает зажигалкой), смачно «затянулась» и поблагодарила:

— Спасибочки!

«Да! Точно так! Ну, ни пуха мне, ни пера!»

Робко постучав в дверь мужской раздевалки, Милка втянула живот, выпятила грудь, еще