Печать безумных. Солнце поражения - Екатерина Ивановна Гичко

в беспомощной ярости подалась вперёд, падая на локти. Внутри неожиданно резво вскинулась лисичка, проявлявшаяся редко и несильно, но тут она оскалилась, взъерошилась, и А-ара впервые в жизни ощутила, как зверь оттесняет её в сторону, а затем, даже не перекинувшись, прямо карачках бросается к жрецу.

Тот не ожидал, что юная жена с рычанием напрыгнет на его спину, и выпустил То-нии. Та, упав, извернулась и швырнула горсть песка в глаза мужу, и он, взревев, схватил А-ару за шиворот, содрал её с себя и кинул в алтарную плиту. Девушка совсем по-звериному взвизгнула, упала на все «четыре лапы» и оскалила окровавленные зубы. Но напасть вновь не успела.

Хо-ёта-х схватил То-нии за волосы, дёрнул к себе и быстро провёл лезвием по её шее, перерезая бьющуюся жилку вместе с цепочкой жёлтого металла. Женщина судорожно втянула ртом воздух и схватилась за шею, пережимая дрожащими пальцами рану, а Ёта отшвырнул её к плите. Увидев эту страшную картину, лисица в сознании А-ары отступила так же стремительно, как и проснулась, и девушка, коротко вскрикнув, на коленках поползла к То-нии. Спазм сдавил горло, А-ара прижала ладонь к ране женщины поверх её стиснутых пальцев, но кровь очень быстро окрасила кожу красным. Жизнь стремительно утекала из То-нии.

Гул в ушах наконец утих, и до слуха донеслись громкие слова:

— … великий Господин Арван-Ё, прими сокровище, которое я отдал ради твоей свободы!

А-ара вздрогнула всем телом, когда плита за её спиной шевельнулась, и поспешила прижать То-нии к себе. Нет! Она не отдаст То-нии! Дрожащие пальцы судорожно зашарили по спине женщины, выискивая нужные точки.

Плита пошла волнами, и из её поверхности высунулась ужасно бледная, как только что выпавший снег, рука. Тонкие и длинные, схожие с паучьими лапами пальцы шевельнулись, будто трогая сам воздух, а затем потянулись… к песку. Острейший коготь подцепил срезанную цепочку, и под сводами Дома прозвучало насмешливое:

— Достаточно… было… этого.

Под непонимающим взглядом Хо-ёта-х рука втянулась в цепочку, а затем из плиты в драгоценный металл потекла белёсая муть, никак непохожая на плоть.

Едва нить, протянувшаяся между алтарём и цепочкой, оборвалась, как наступила мертвенная тишина. Свет в Доме Духов стал угасать. Тяжело дышащий Хо-ёта-х продолжал с непониманием смотреть на лежащую в песке цепочку. Неужели предки действительно писали о драгоценности? Просто драгоценности⁈

Неожиданно резкий выпад, и цепочку накрыла тонкая девичья ладонь. Хо-ёта-х вскинулся и столкнулся со злым взглядом А-ары. Та стискивала пальцы на цепочке, видимо, понимая, какое значение та имела для мужа. А второй рукой прижимала к груди невесть откуда взявшуюся куницу. Жрец не сразу сообразил, что девчонка вынудила То-нии обратиться, и теперь пережимала пальцами перерезанное горло зверька.

А-аре казалось, что она сейчас захлебнётся от переполнявших её отчаяния и ненависти. Она чувствовала, как между пальцами вытекает тёплой кровью жизнь То-нии, но ничего не могла сделать.

Какая же она бесполезная! Ничего не умеющая! Слабая! Жалкая!

Но перед собой А-ара видела кое-кого ещё более слабого и жалкого.

Мужчину, которому отцы вверили жизни своих дочерей. Мужа, который должен был быть защитником. Глупца, который даже не смог разобраться, что для получения желаемого не нужно приносить самую страшную жертву! И всё это время она боялась его⁈

— Жалкий…

Слова с трудом выталкивались из стиснутого спазмом горла.

— … трус, — А-ара облизнула разбитые губы. — Что же ты… не отдал самое ценное… свою силу?

Ёта молча смотрел на неё, словно А-ара неожиданно обрела способность наводить оцепенение взглядом. Девушка чувствовала, как вместе с гневом и отчаянием грудь распирает собственная сила. Она никогда ранее не обращала на неё внимания, а сейчас остро ощущала, как та клубится вокруг, собирается и скапливается. А-ара продолжала вытягивать её наружу, бессознательно, не понимая зачем. Сила была так похожа на гнев, на самую горькую ярость, на самую отравляющую ненависть… Возможно, А-ара потому и тянулась к ней.

Держать внутри испепеляющие эмоции она больше не могла. Ноющая грудь, казалось, могла разорваться. И А-ара закричала. Не умея выпустить боль иначе, она закричала что есть сил. Оглушающе громко, переходя на вой и визг. И в ослепляющей боли ненависти и отчаяния не видела, как плиты Дома Духов разлетаются в щепы. Как сминаются стены города. Как сносит ветром в ближайший проход Ёту. Не чувствовала и не слышала, как дрожит под ней многоярусный город, как стонут его каменные своды, потрясённые гневом новоявленной жрицы.

Не слышала и не чувствовала ничего.

Хаварий Гед скатился с кровати и мигом вскочил на ноги, даже толком не проснувшись.

— Шо ткое? — прохрипел он, осматриваясь.

На постели испуганно ворошилась супруга.

— Гед, ты слышишь? — пролепетала она.

Ещё бы он не слышал!

Откуда-то издалека доносился яростный, полный отчаяния вопль.

Рассвет застал хоёторских углядатаев на окраине Леса. Пересекать луговую полосу перед границей мира они не решались: со стороны салея-са явно виделось оживление. Похоже, их тоже встревожил ночной крик.

— Эй, — тихо позвали откуда-то из кустов, — тут Хо-ёта-си… Хо-ёта-х лежит! Все уши в крови, но вроде живой.

— В сознании?

— Нет, но мы его сейчас пробудим…

Мужчина умолк, и все подозрительно прислушались.

Откуда-то сверху доносились свист и прищёлкивание совершенно незнакомые для этих мест.

— Это кто?

В Лесу всегда нужно быть готовым к опасности. И хорошо бы эту опасность знать.

Углядатай, чаще других бывавший на салейской стороне, недоверчиво прищурился и удивлённо, не веря до конца себе, протянул:

— Соловей?

Глава 4

Любовь в благодарность

От расспросов Майяри Лирку спасли вовремя приехавшие госпожа Пандар и Ханён.

Дверь покоев хайнеса едва захлопнулась за спинами женщин, когда в холле послышался быстрый топот и радостное «Мам!». Лирка даже опомниться от потрясения не успела, как на неё налетел и крепко обнял Ханён. А затем тут же засыпал вопросами. Где хайнес? Он умирает? К нему можно? Ну как же! Тот ранен как настоящий герой, а это так здорово! Майяри поспешила заверить, что дядя Риш будет очень рад его видеть. И Лирка не придумала ничего лучше, чем вернуться в спальню вместе с сыном: компания раненого оказалась предпочтительнее голодно посматривающей на неё подруги.

Дальше порога Лирка не пошла и глядела исключительно в окно. Или на Ирреса, когда тот окно заслонял. На Сильнейшего она покосилась один раз, поймала ехидный взгляд и больше к мужчине не поворачивалась.

Только от себя сбежать нельзя. Каша из мыслей и чувств грозилась выплеснуться и явить себя миру, и Лирке едва хватало сил, чтобы притворяться более-менее невозмутимой.

Её любят?

Нет, без