Развод в 45. Прощай, горе луковое! - Ирина Наумова

— Я могу поехать с тобой, — спокойно предложила я, спуская ноги с кровати. — Я врач, мало ли что там случится. Помогу книги перетаскивать.

Макар замер с курткой в руках. В его глазах на секунду промелькнул самый настоящий, животный страх.

— Нет! — излишне резко выкрикнул он. — Не надо, Лиза. Куда ты поедешь в такую сырость? Сиди дома, спи. Там грязища, холодина, только простудишься потом лечить тебя. Я сам справлюсь. Михалыч там, мужиков со склада по дороге подберу, если надо будет. Спи, я, наверное, до утра задержусь, пока всё уладим.

Он накинул куртку, быстро сунул телефон в карман и, даже не взглянув на меня, почти бегом выскочил из спальни. Через минуту внизу хлопнула входная дверь, завыл стартер пикапа, и свет фар скользнул по потолку, унося Макара навстречу его «аварии».

Я осталась сидеть на краю кровати. В комнате пахло его одеколоном и холодом от приоткрытой форточки. Ночной дождь стучал по стеклу, словно аплодируя блестящему спектаклю, который только что разыграл мой муж.

Я поднялась. Мои босые ступни коснулись прохладного деревянного пола. Озноб бил тело, но голова была удивительно ясной, пугающе холодной. Я подошла к его тумбочке, чтобы выключить ночник, но остановилась.

На ковре, прямо у ножки тумбочки Макара, лежало что-то маленькое, темное. Оно едва заметно выделялось на светлом ворсе.

Я медленно опустилась на колени. Мои пальцы коснулись мягкого, бархатистого материала.

Это была небольшая ювелирная коробочка темно-синего цвета. Макар, видимо, выронил ее из кармана куртки или брюк, когда лихорадочно переодевался в темноте.

Сердце мое застучало медленно и тяжело, как поминальный колокол. Я открыла коробочку.

Внутри было пусто. Ложемент из белого шелка сохранил глубокую вмятину от тяжелого украшения, но самого украшения там не было. Макар уже забрал его. Он вез его сегодня ей. На эту самую «аварию» с лопнувшей трубой.

Я перевернула коробочку. Под шелковой подкладкой ложемента обнаружился аккуратно сложенный вчетверо белый листок бумаги. Термочек из ювелирного магазина «Золотой век» в районном центре.

Я развернула его под тусклым светом ночника.

«ООО "Золотой Век", филиал №3. 12 ноября, 14:15. Кассир: Смирнова А.В. Покупатель: Калинин М.Е. Товар: Браслет женский, золото 585 пробы, плетение "Нонна", вес 4.2 г. Сумма: 28 400 руб. 00 коп. Оплата: Картой (ИП Калинин М.Е.)»

Двадцать восемь тысяч четыреста рублей. С семейного бизнес-счета. С тех самых денег, которые мы откладывали на покупку новых обогревателей для наших складов, чтобы рабочие не мерзли зимой. С тех денег, на которые Антон просил купить ему новые зимние ботинки взамен порванных старых.

Макар просто взял их и перевел на золото для чужой девки. Назвал это «закупкой удобрений» или «упаковочного материала».

Я сидела на коленях на холодном полу, сжимая в одной руке пустую синюю коробочку, а в другой — тонкий термальный чек. Слез не было. Было только ощущение абсолютной, хрустальной ясности. Мое «луковое горе» подошло к концу. Мужчина, которого я любила, которого поддерживала все эти годы, умер для меня сегодня в 23:30, когда ответил на этот ночной звонок.

Я аккуратно сложила чек обратно в коробочку, закрыла ее и положила в карман своего домашнего халата. Затем поднялась, подошла к окну и посмотрела в темную, залитую дождем даль, где угасали огни Красного Яра.

Они сейчас там. В теплом учительском домике или в пустом классе литературы. Он надевает на ее нежное запястье золотой браслет, шепчет слова о своей «музе», а она восторженно смотрит на своего «героя». Пусть наслаждаются. Пусть эта ночь станет для них самой счастливой.

Потому что она — последняя спокойная ночь в их жизни. Я больше не буду ломовой лошадью, Макар Егорович. И разрушать свою жизнь я тебе больше не позволю.

Глава 6

Вскипевший чайник щелкнул в темноте кухни, оборвав затяжной свист. Я нащупала заварку, бросила щепотку сушеной мяты и зверобоя в старый металлический термос, залила крутым кипятком. Термос сразу стал горячим, приятно обжигая пальцы.

Зачем я это делала? Наверное, говорил во мне многолетний инстинкт врача. Мне нужно было оправдание. Рациональное, неоспоримое прикрытие на случай, если меня кто-то увидит. Заботливая жена не может уснуть в штормовую ночь, переживает за мужа, который по колено в ледяной воде спасает школьное имущество, и несет ему горячий чай. Обычная сельская история. Простая, понятная ложь, за которой я пыталась спрятать свою кровоточащую правду.

Я натянула теплые шерстяные носки, обула старые, видавшие виды рабочие ботинки, накинула тяжелый брезентовый дождевик темного цвета. Повязала на голову плотный шерстяной платок, спрятав под него волосы. Зеркало в прихожей я обошла стороной — мне не нужно было видеть свое лицо. Я знала, что там застыло выражение, с которым хирурги идут на сложную, безнадежную операцию.

На улице ночь встретила меня яростным порывом ветра. Дождь со снегом мгновенно залепил лицо, ледяные струи потекли по щекам, забираясь под воротник. Но я шла вперед, упрямо переставляя ноги по вязкой, глубокой грязи. Село спало. Окна изб были темными, безжизненными, только редкие уличные фонари раскачивались на проводах, отбрасывая на дорогу длинные, уродливые тени. Единственным звуком в этой мокрой темноте был хлюпающий шорох моих шагов и далекий, приглушенный вой чьей-то цепной собаки.

Школьный забор показался впереди черным частоколом. Стоянка у ворот была пуста, если не считать пикапа Макара. Наш «УАЗ» стоял сиротливо, уткнувшись бампером в кусты сирени. Мотор был заглушен, фары темные, но стекла изнутри уже успели покрыться легкой испариной.

Я вошла на территорию школы через приоткрытую калитку. Здание стояло огромной, безмолвной глыбой. Окна первого этажа были абсолютно темными. Никаких следов аварии, никакой суеты, никакого шума работающих насосов. Тишина. Только ветер свистел в водосточных трубах.

Я обошла здание сзади, направляясь к двухэтажной пристройке, где располагались кабинеты старших классов. И сразу увидела это.

Окно кабинета литературы на втором этаже светилось мягким, ровным, золотистым светом. Шторы были задернуты, но неплотно, оставляя посередине узкую, яркую щель. Это не был аварийный свет мощного прожектора. Это был интимный, полусонный свет настольной лампы.

Внутри меня всё сжалось в тугой, болезненный узел, дышать стало трудно. Я посмотрела вверх. К окну пристройки вела старая, ржавая пожарная лестница из толстых металлических прутьев. Она крепилась прямо к кирпичной стене, поднимаясь к небольшому техническому выступу прямо под окнами второго этажа.

Я зажала термос под мышкой,