Проклятие прабабки. Род одиночек - Анна Чернышева

с гардины тяжёлую зелёную портьеру и выкинул сквозь распахнутые створки. Внизу уже лежала кучка тряпья, посреди которых Варенька увидела цветастые шали Толенькиной маменьки. Из окна первого этажа, где находился кабинет свёкра, то и дело вылетали книги и попадали точнёхонько в костёр. Мужики, одетые кто во что, пересмеивались и обсуждали «барское добро». В телеге виднелось одно из кресел со второго этажа, а на нём – горка аккуратно сложенных отглаженных простыней, что хранились в комоде Варенькиной спальни.

Она изо всех сил прикрыла себе рот рукой и впилась зубами в ладонь, чтобы хоть как-то сдержать рвущийся наружу злобный рык. Слёзы текли по её щекам, но не жадность бушевала в мятущейся душе, а злость. Та злость, что была глубоко запрятана и прорывалась наружу в моменты, когда она думала о Толеньке, о маменьке с папенькой, о родном городе и Петрограде, который так быстро сменил своё сияющее лицо и повернулся к ней зияющей зловонной пастью. Вареньке казалось, что не в доме, а в её теле копались грязные заскорузлые мужики. Не из её спальни тащили вещи, как тараканы, а из нательного исподнего. Не вещи её перетряхивали и обсуждали, а шарили по телу грязными лапами и насмехались. Она видела людей, которые вторглись в личную жизнь, в дом, навели там свои низменные порядки и теперь пируют на костях. И она, Варенька, которую в прошлой жизни слушались и эти мужики, и другие крестьяне, теперь одна против всех и вынуждена всё это терпеть. Ничего она не может им сделать, кроме как в бессильной злобе наблюдать, как разоряют её дом. Как выкидывают не просто вещи, а всю её жизнь. И что теперь делать дальше – непонятно.

Варенька привалилась к шершавому стволу дерева и вытянула ноги. Она хотела до конца видеть, что сделают эти люди. Хватит ли им смелости спалить дом, как они палят сейчас чуждые им вещи – книги, мысли, заключенные в них, предметы искусства и картины, которые их не восхищают, а пугают, будя непонятные чувства? Вареньке казалось, что она видит насквозь этих мужиков, уставших от многолетнего рабства, и она презирала их всеми силами своей семнадцатилетней души. Та самая жизнь, которая как-то текла за стенами её убежища, наконец-то настигла и её. Возврата к прошлому нет.

Очнулась Варенька от боли в груди. Её тело распирало от прилива молока, и значит где-то в лесу уже проголодалась маленькая Лидочка. Надо идти. Молодая мать тяжело поднялась, отряхнула юбки от налипшей листвы и побрела прочь. Теперь лес уже не сопротивлялся, а расступался перед ней, пропуская к ребёнку. Варя шла, как в трансе, и практически видела свои следы – здесь она со злостью ломала ветку, а вот здесь растоптала неизвестный гриб просто потому, что он привлёк её внимание.

Издалека она услышала, как плачет ребёнок. Побежала, чувствуя, как из груди уже бежит молоко. Кинулась, выхватила шевелящийся комок из рук Федоры, рванула на груди пальто, блузку, высвободила сосок и сунула в рот малышке. Та вцепилась своими розовыми дёсенками и тут же закашлялась, когда мощная струя брызнула ей в рот. Варенька застонала от облегчения и присела прямо на траву, потому что от гонки по лесу ноги уже не держали. Пока кормила дочь, рассказала Федоре, что творится на поляне. Та, натерпевшаяся страху от того, что барыня куда-то подевалась и уставшая качать голодное дитя, только ахала да прятала глаза.

– Нельзя нам туда возвращаться, Федора. Там всё разграбили… Надо что-то придумать. К маменьке ехать, или к Толенькиным родителям.

– Не надо, барыня, никуда ехать. Куда вы одна да с дитём? И денег, чай, нет у вас, чтобы куда-то бежать. И ответы на письма ваши так и не пришли. Надо идти в мою хату, в деревню. Там переждём, всё разузнаем. Да и не дело это, с младенцем мотаться. Ребёнку дом и уход нужен, не ровен час заболеет, – горячо убеждала барыню Федора и быстро перекрестилась на последних словах.

Варенька бессильно кивнула. Переложила ребёнка на другую руку, дала вторую грудь. Чувствовала усталость и опустошение. Выход злости, так долго дававшей ей силы, успокоил Варю и сделал послушной чужой воле.

– Ты знаешь, куда идти надо? Отсюда, из лесу? – устало спросила крестьянку и прикрыла глаза.

– Ничего, доберёмся. Ивана не будем ждать, чтобы засветло прийти. Я в этом лесу ещё девчонкой бегала, авось вспомню-то тропинки какие.

Федора порылась в своём узелке и достала кусок хлеба и сыра.

– Держите, барыня, подкрепитесь. Силы нужны, чтобы дойти. Я, пока вас ждала, уже поела, и вы пожуйте тоже.

Варенька протянула руку и схватила хлеб, который показался ей вкуснее, чем обычно. Голод нахлынул внезапно, закрутил узлом внутренности и отодвинул на задний план все трудности дня. Лидочка тем временем засопела и отвалилась от груди, как насосавшаяся пиявка. Федора аккуратно взяла малышку и привязала её платком к туловищу, освободив себе одну руку.

– Ну что, Варвара Александровна, пойдём? – та кивнула и поднялась на ноги. Всё ещё жуя сыр и хлеб, переставляла ноги, стараясь не потерять из виду цветастую спину Федоры. Хорошо, когда есть кто-то старший, кто может принимать решения и вести за собой.

Лес постепенно менялся и превратился в смешанный – дубы перемежались с берёзами, потом опять островком вставали сосны. Под ними стелились заросли папоротника и чистотела, а потом опять сменялись кустами бересклета и молодой дубовой порослью. Когда лиственные деревья пропали и они вошли в сосновый бор, Федора обернулась на барыню и произнесла:

– Мы почти дома, осталось совсем немного, и отдохнём.

Варенька кивнула, но не почувствовала внутри не усталости, ни тревоги. Всё ушло в ноги, что из последних сил топали по мягкому лесному ковру. Сколько они шли по лесу – не помнила. Останавливались попить у ледяного ручья, один раз набрели на настоящую дорогу, которая двумя колеями жёлтого песка разделяла лес. Но Федора свернула в кусты и пошла напролом, чтобы не встретить никого лишнего. Варе такие меры предосторожности казались лишними, она не чувствовала никакой опасности. Ей хотелось одного – упасть и уснуть. События дня оказались слишком изматывающими, чтобы она могла чувствовать ещё хоть что-то.

К сумеркам они вышли на окраину деревни. Тут же залаяли собаки, вслед им вторили то корова, то козье меканье. Здесь чувствовались люди за стенами домов, хотя на улице – никого. Слабо светились окна, освещаемые свечами да керосинками. Ржали лошади в невидимых глазу сараях и конюшнях. Варенька немного воспряла духом и заставила себя ускорить шаг.

По настоянию Федоры