Игла. Сказ о сердце Кощеевом - Елена Анатольевна Кондрацкая

покрытый туманом день. Они останавливались на короткие привалы – размяться и перекусить, но надолго задерживаться на одном месте никто не хотел. Хоть они и рассчитывали, что Забава не бросится за ними в погоню, напуганная нападением Дара и тем, что теперь все они знали её имя и могли ей противостоять, но всё же им хотелось как можно скорее добраться до безопасного места и не вглядываться в лесные тени с плохо скрываемым беспокойством. Дар выглядел невозмутимо, но Игла ощущала лёгкую тревогу, исходившую от него. В том, как он двигался, как смотрел на неё – иначе, не так, как прежде, будто охранял каждый её вдох.

Он ни о чём не спрашивал. Ни о том дне, ни о ранах, которые не найти под одеждой, ни о её слезах. Но она знала: он помнит.

По ночам она просыпалась то ли от тишины, – слишком глухой, слишком плотной, – то ли от кошмаров, которые не могла запомнить. Всё, что от них оставалось – тягучее, давящее чувство в груди. Игла садилась, зябко кутаясь в плащ, и ловила на себе обеспокоенный взгляд – Дар не спал. Ни разу не сомкнул глаз за всю дорогу. И путь казался ей бесконечным.

И всё же они добрались.

Терем встретил их сухим холодом, сквозняками и заснувшим очагом. Неуютное и пустое, но это было их убежище. Готовое принять их, потерявших дом, бегущих от опасностей, но – всё ещё полных надежд.

* * *

Зима пришла незаметно. Снег лёг на крышу, укутал лес, и всё вокруг стало тише, медленнее, мягче.

Дни сливались в одно белое полотно. Игла просыпалась под тяжестью одеял и ночных кошмаров, и каждое утро немного удивлялась: она всё ещё здесь. Всё ещё цела.

Она старалась не думать о прошлом. О ночи в мрачном тереме у моря. О криках, боли и захлестнувшем её отчаянии от невозможности спастись. Они впечатались в память и не исчезали, но с каждым днём становились всё тише и бледнее.

Иногда она просыпалась, разбуженная собственным криком. В такие ночи Дар безмолвной тенью проскальзывал в комнату и садился на край кровати. Не прикасался, но она сама брала его за руку. Он держал её ладонь крепко, но осторожно, давая понять: он никуда не уйдёт, пока она не захочет. Она не хотела.

Иногда она не могла уснуть до самого утра, и тогда они перебирались в гостиную, сидели у очага, болтали о пустяках или просто молчали. И Игла порой ловила себя на том, что смотрит на Дара слишком долго, будто пытается отыскать что-то в его лице. Он был прежним – и не был. В его глазах поселилось что-то новое, тёмное и печальное. А может, оно всегда было там, просто Игла не замечала. Она никогда не вглядывалась в него по-настоящему.

– О чём думаешь? – спросил он однажды ночью, когда она вновь смотрела на него слишком долго.

– Иногда я боюсь, что багрец в твоей груди погаснет, – неожиданно для себя прошептала она. Такие сны ей тоже снились и пугали не меньше других кошмаров. А из головы всё не шла картина из купален, рана на спине Дара, которая не хотела затягиваться. Игла покачала головой, отгоняя воспоминания, и неуверенно усмехнулась. – Знаю, это глупо…

Но Дар не засмеялся. Он взял её ладонь и прижал к своей груди. Багрец в ней разгорелся, отдавая тепло. Магия в нём стучала уверенно и ровно, направляя кровь по венам. Игла закрыла глаза, доверяясь Дару и слушая его безмолвное обещание быть рядом. В ту ночь ей впервые не снились кошмары.

Жизнь шла своим чередом. Мир вокруг был равнодушен к ним, и в этом было странное утешение. Он не спрашивал, не жалел, не вспоминал. И со временем Игла тоже перестала оглядываться назад.

– Эй! А ну, вылезай! Прятаться нечестно! – Ласка швырнула снежок в сугроб. Из-за него высунулся раскрасневшийся Ветер и метко метнул снежок в ответ. Ласка увернулась и тут же потянула за собой сидевшую на ступенях крыльца Иглу: – Идём, покажем ему!

Игла, смеясь, поддалась, поправила варежки и подхватила горсть влажного снега. Но Ветер не дал ей слепить снежок. Оказывается, отсиживаясь в сугробе, он подготовил целую гору снарядов и теперь без остановки швырял их в Иглу и Ласку. Они с криками стали убегать, чтобы спрятаться за ближайшим деревом. Спастись не удалось – снежки прилетели точно в цель. А последний угодил в Дара, который возник на дворе, ведя под уздцы коня. Он только что вернулся из Даргорода, куда отбывал по делам.

– Кто это сделал? – сурово спросил он, недовольно вытирая снег с лица.

– Это был Ветер! – выглянула из-за дерева Ласка.

– А это я! – крикнула Игла и метнула в Дара ещё один снежок.

– Ах так? – Дар наклонился за снегом. – Ну держитесь!

Вихрь заметался по двору, занялось настоящее снежное сражение. Досталось даже Мяуну, когда тот вышел на крыльцо, чтобы позвать всех к столу. Обед был забыт почти сразу, и игра в снежки продолжалась. Ловкий и юркий Ветер лихо уворачивался от атак, но Ласка не давала ему спуску, быстро выгнала его из укрытия и закопала в снегу. Игла отбивалась от Дара, который метал снежки лениво, но метко. В конце концов она не выдержала и просто стала пинать снег в его сторону. Перестаралась с замахом и, не устояв, упала.

– Цела? – Дар тут же возник над ней, закрывая собой чистое синее небо.

– Нужна помощь. – Игла протянула ему руку, а когда тот за неё взялся, дёрнула на себя. Дар подвоха не ожидал и тоже рухнул, едва её не задавив.

– С ума сошла? – выдохнул он облачко пара ей в лицо. Игла захохотала и столкнула его с себя.

– Не дождёшься! – Она прытко оседлала его и, сгребая снег с обеих сторон от его головы, начала забрасывать им его лицо. Дар недовольно заворчал, извернулся, обхватывая её руками, и они покатились по земле. Игла визжала и отбивалась от щекотки, пытаясь утянуть Дара в ближайший сугроб, но тот сопротивлялся. А потом всё и вовсе смешалось, когда на них, словно звери, набросились Ветер и Ласка, присоединяясь к общей весёлой неразберихе.

Когда солнце над лесом заалело, напоминая о скором вечере, они, раскрасневшиеся, мокрые насквозь, уставшие и продрогшие, наконец поспешили спрятаться в тереме. Тот, полный света, встретил их жарким теплом натопленных печей, ароматами щей и свежего хлеба. Мяун ждал их в столовой и ворчал, раскладывая сметану по тарелкам. Они шумной толпой расселись по местам, застучали ложками и кружками. После мороза щи казались обжигающими,