Госпожа Туманова. Коллекция проклятий - Сандра Барро

поблёскивало несколько шкатулок. Бурят заранее подготовил их на выбор для ритуала запечатывания. Я подошла ближе, окинула их внимательным взглядом и уверенно потянулась к серебряной среднего размера. Металл привычно холодил пальцы, обещая надёжно удержать скверну.

Названый брат неотрывно следил за каждым моим движением. Выдвинув ящик стола, я достала тонкую восковую церковную свечу. Чиркнула спичкой, поднося к освящённому стержню и позволяя ровному золотистому пламени разгореться. Молча передала в руки Жаргала.

Шаман принял её безмолвно и встал по правую руку от меня. Надёжный и верный, готовый в любую секунду прийти на помощь, если тварь вдруг вздумает сопротивляться.

Глубоко вздохнув, я прикрыла глаза и сосредоточилась на внутреннем ощущении холодка, который затаился где-то между рёбер. Лярва сидела тихо, свернувшись в клубок.

— Открой, — коротко бросила я Жаргалу.

Он щёлкнул замком серебряной шкатулки. В полумраке кабинета её нутро казалось бездонным колодцем.

Я протянула руку над открытым ларцом. Печать под лопаткой вдруг отозвалась коротким уколом жара. Я мысленно позвала сущность, направляя её, указывая путь к кончикам пальцев.

— Именем крови, что течёт во мне, именем печати, что держит твой поводок, призываю тебя! — мой голос изменился, стал ниже. — Скверна ненасытная, тень бесплотная, из плоти моей изыди. Не в мир, не в поднебесье, а в серебро холодное, в темницу уготованную.

Воздух в кабинете ощутимо сгустился. Я почувствовала, как по руке потекла тяжесть.

— Властью моей, волей моей повелеваю — повинуйся! Кровь к серебру, тьма к тени. Пошла!

Последнее слово я почти выкрикнула. Из ладони прямо в шкатулку метнулась серая лента, похожая на сгусток грязного тумана. Лярва не сопротивлялась. Сила Вальмонта подавляла её волю, заставляя подчиниться беспрекословно. Едва коснувшись серебряного дна, она забилась, пытаясь сжаться в точку.

— Закрывай! — выдохнула я.

Жаргал захлопнул крышку. Я тут же взяла из его рук свечу и наклонила её над стыком. Горячий воск потёк на серебро, запечатывая выход.

— Послушная...

Я пошатнулась. Жаргал подхватил меня под локоть. В голове звенело, а ладонь, которой я касалась шкатулки, онемела от холода.

— Всё, — твёрдо произнесла я, чувствуя, как внутри образовалась странная звенящая пустота. — Заперла.

Брат внимательно посмотрел на меня, и в его взгляде, помимо тревоги, я увидела тень страха. Он видел, КАК я это сделала. И это не было похоже на молитву. Меня бил мелкий озноб: и вовсе не от холода, а от осознания того, с какой пугающей, почти естественной лёгкостью эти слова власти сорвались с моих губ. Я тоже чувствовала страх перед само́й собой, но одновременно с ним в груди разливалось тёмное, упоительное торжество. Это было слишком сладко — осознавать, что тьма, которая должна была меня поглотить, теперь покорно склоняется перед моей волей.

«Нет, — обожгло резкой мыслью, — с этим нужно что-что делать. Это гордыня. Она погубит меня!».

Порывисто обернулась к углу, где над массивным секретером в глубоком деревянном киоте тускло золотились оклады образов. В неверном свете догорающей свечи лики казались строгими, осуждающими мой недавний триумф. Я перекрестилась и зашептала с неистовой, лихорадочной горячностью:

— Господи, Владыко живота моего, — молила я, и голос мой, ещё минуту назад звучавший как металл, теперь едва слышно дрожал. — Дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми…

Я замолчала на секунду, глотая навернувшиеся слёзы. «Любоначалие» — вот оно, это страшное желание властвовать, которое только что так сладко отозвалось в груди.

— Боже, очисти сердце моё от прелести бесовской, от восторга гибельного. Не дай тени, что во мне живёт, стать госпожой моей воли. Укрепи руку мою, но смири дух мой. Да не вознесусь я над ближними своими и не возомню себя равной Тебе в суде и расправе. Даруй мне зрети мои прегрешения и не осуждати брата моего...

Я затихла, чувствуя прибывающее успокоение. Жаргал за моей спиной стоял неподвижно. Я чувствовала его защищающее присутствие. Он не перебивал, не пытался утешить, понимая, что сейчас происходит нечто более важное, чем просто молитва после ритуала. Это была битва за мою человечность.

Наконец я глубоко вздохнула. Образа смотрели со стены строго, но спокойно. Звенящая пустота внутри никуда не делась, но теперь она была чистой.

— Теперь всё, — сказала я уже тише, оборачиваясь к соратнику, ставшему опорой в моей битве. — Шкатулку нужно убрать в сейф.

Подойдя к окну, резким движением раздёрнула шторы. В лицо ударил яркий свет апрельского дня. Я распахнула створки, и в затхлый, пропитанный удушливым запахом горячего воска воздух кабинета ворвалась петербургская весна. Пока Жаргал деловито приводил стол в порядок и прятал шкатулки в недра сейфа, я опустилась в кресло.

Перо привычно скрипнуло. На плотной бумаге быстро рождались ровные строки:

«Дорогой Арсений Николаевич! Покорнейше прошу Вас найти время сегодня для визита. Имею сообщить Вам нечто весьма важное, касающееся дел Ведомства, о чём не решаюсь доверить бумаге. Буду ждать Вас. Ваша П. Т.».

Запечатала записку и передала её Жаргалу:

— Вели доставить сейчас же. И пусть ждут ответа.

Усталость навалилась внезапно. Я потёрла лицо ладонями.

— Пойду прилягу, Жаргал. Как будет ответ, сразу зови.

Пройдя в спальню, сняла платье и забралась под покрывало. Сон отключил сознание мгновенно, без видений и полётов. Проснулась сама, когда комната уже начала тонуть в вечерних тенях. Кинула взгляд на часы — без четверти четыре. Я села на постели, чувствуя себя посвежевшей, и потянулась к колокольчику.

В дверях бесшумно появилась Евдокия.

— Барыня, отдохнули? Господин Жаргал велел вас не тревожить. Просил передать, что подполковник Соколов нанесёт визит к шести. Сам же отбыл по делам, но обещал к сроку вернуться.

— Вот и замечательно, — я сладко потянулась. — Как раз к ужину. Кстати, что сегодня подают? Я ужасно голодна, но перебивать аппетит не хочу. Принеси-ка мне в кабинет чаю с чем-нибудь лёгким. Поработаю пока.

Служанка поклонилась и вышла, а я, накинув тёплый халат, прошла в кабинет. Подойдя к высокому шкафу, вытащила несколько объёмных архивных папок. Предстояло самое важное — аналитическая работа.

Вскоре появилась Евдокия с подносом. Аромат крепкого чая и тонкий запах лимона приятно защекотали ноздри. Отхлебнув горячий напиток, я сосредоточилась на бумагах.

Мне нужно было найти закономерность. Я листала отчёты, ища случаи, похожие на историю Сыромятниковых: богатые купеческие дома, где крепкие мужчины, отцы и сыновья угасали один за другим, оставляя молодых вдов с колоссальными капиталами.

«Ну же, Дарья Степановна, — думала я, перебирая пожелтевшие листы, — ты же не первая, кто додумался до такой жатвы?».

Я пыталась понять, как мне подобраться к ней, не спугнув раньше времени. О том, что эта женщина планомерно и жестоко изживает семью, у