Госпожа Туманова. Коллекция проклятий - Сандра Барро

семьи все соки выпьет, пока дом в трясину не превратится.». Неужели Савва Никитич в одну из своих поездок за товаром в глухих краях встретил такую «красавицу»? За соболем, куницей или редкой чернобурой лисой купцы забирались в самые дикие северные леса. Привёз в столицу, в богатый особняк на Васильевском, не подозревая, что вместе с женой впустил в род свою погибель. — Прошу вас, господа, — Дарья Степановна указала на резные стулья. Присев, почувствовала, как ножки стула словно чуть глубже, чем положено, уходят в ворс ковра. Нужно было понять: кто передо мной? Живая женщина, одержимая духом, или «подменыш» — морок, созданный из тины и старых костей, который лишь кажется человеком?

Купчиха тем временем разливала чай. Её движения были выверенными, почти механическими. Я мельком взглянула на Жаргала. Лицо соратника было бесстрастным. Наш «заслон» держался, но Дарья Степановна явно что-то чувствовала. Сыромятникова то и дело бросала косые взгляды, словно пыталась пробиться сквозь невидимую пелену, которая мешала ей увидеть истинную суть.

— Угощайтесь, Полина Андреевна, — она протянула мне тонкую фарфоровую чашку. Взяв в руки предложенное, посмотрела на напиток. Чай был тёмным, но на его поверхности, вопреки законам физики, не было пара. А когда я чуть наклонила чашку, увидела на дне не чаинки, а крошечный, едва заметный комок серой ряски.

Я мельком взглянула на Соколова. Он сидел напряжённый, как сжатая пружина. Его рука уже потянулась к чашке. Почти незаметно, одними глазами я подала ему знак, чтобы не пил. Арсений Николаевич замер. Пальцы мужчины лишь слегка коснулись фарфора и тут же отстранились. Командир понял меня без слов. Перевела взгляд на Жаргала. Мой названый брат не смотрел ни на хозяйку, ни на чайник. Его глаза были прикованы к зеркалу в массивной золочёной раме, висевшему прямо за спиной Дарьи Степановны. Проследив за его взором, почувствовала, как закололо под лопаткой. В отражении ясно виделась зала: блеск хрусталя, суровая фигура Соколова, профиль несостоявшегося жениха... Но сама купеческая жена была другой. Там, в зазеркалье, не было шелкового платья и жемчугов. Фигура хозяйки казалась размытой, зыбкой, словно я смотрела на дно глубокого застоявшегося омута через толщу мутной воды. Очертания её плеч плыли, а вместо лица было лишь тёмное пятно, напоминающее скопление ряски и гнилых листьев. Морок, который она так искусно набросила на себя здесь, в реальности, в зеркальном отражении, безнадёжно «тёк».

Савва Никитич сидел неподвижно, его взгляд был прикован к жене с такой покорностью, что стало тошно. Он не просто боялся — он был «пропитан» ею. Я посмотрела на Ивана. Кожа сына купца приобрела странный серовато-зелёный оттенок, а под глазами залегли такие тени, будто он не спал месяцами.

Парень сидел, уставившись в свою тарелку, на которой лежал нетронутый кусок пирога. Его пальцы, лежащие на скатерти, периодически мелко вздрагивали, словно он пытался стряхнуть с себя что-то невидимое и липкое. Иван медленно, с явным усилием поднял голову. Он посмотрел на меня, и в глубине этого отсутствующего взгляда я на секунду поймала вспышку чистейшего первобытного ужаса.

Женщина тут же ласково положила свою белую руку ему на плечо. Юноша вздрогнул.

— Сын у нас занемог в последнее время, — пропела она, не сводя с меня глаз. — Весна нынче тяжёлая, сырая... Я медленно поставила чашку на край столика, нарочно выбрав место, где не было салфетки. Звук фарфора о дерево прозвучал в тишине комнаты неестественно громко. — Что же вы, барышня, не пьёте? — голос болотной нечисти стал чуть ниже, в нём прорезались странные булькающие нотки, которые она тут же скрыла за коротким смешком. — Чай особый, из моих родных краёв. На травах, для успокоения нервов. Вам, городской жительнице, на пользу пойдёт.

— Благодарю, Дарья Степановна, но я предпочитаю горячий напиток, — я пристально посмотрела ей прямо в глаза, стараясь не выдать отвращения. — А ваш чай... вода словно из омута взята. Холодный и пахнет тиной. Соколов чуть заметно напрягся. Он знал, что просто так хамить хозяйке дома я не стану — это был сигнал.

Жаргал за моей спиной едва слышно выдохнул, я почувствовала, как по комнате пошла едва заметная рябь — он начал понемногу «снимать» наш заслон, чтобы спровоцировать её на ответную реакцию. Дарья Степановна замерла. Её пальцы, всё ещё сжимавшие серебряное ситечко, побелели. Вернее, они стали почти прозрачными, и стало видно, что под кожей нет ни мышц, ни костей — только спутанные волокна, похожие на корни прибрежных кустов. — Из омута, говорите? — женщина медленно, неестественно плавно повернула голову в мою сторону.

Глава 69

В этот момент тень за её спиной на стене сделала то, что окончательно сорвало маску мирного чаепития. Пока сама Дарья оставалась сидеть на месте, сохраняя каменную неподвижность, тень внезапно ожила. Она стремительно поднялась, ломаясь на стыке стены и потолка, неестественно удлиняясь и разрастаясь вширь.

Из этой плотной черноты вытянулись когтистые лапы — длинные, многосуставчатые, похожие на обломки коряг. Они рванулись через разделяющее нас пространство, нацеливаясь прямо к моей шее. Я почувствовала, как по комнате прошёл ледяной сквозняк. В ту же секунду на светлых дорогих обоях, прямо поверх изящных цветочных узоров, проступили тёмные пятна. Сначала они казались просто сыростью, но через мгновение по стенам потекли настоящие потоки чёрной маслянистой воды. Она сочилась из-под потолка, из-за рам картин, вырывалась из-под плинтусов, неся с собой нестерпимый смрад застоялого торфа и разложения.

— Глупцы... — пророкотала сущность, и этот звук, казалось, шёл не из горла сидящей перед нами женщины, а из самых глубин земли под домом. — Вы пришли в мой дом со своими человеческими законами и молитвами? Хотите тягаться со мной?

Дверь в залу с грохотом распахнулась. На пороге застыла наша группа. Впереди всех стоял Илья Кольцов. Лицо рядового было искажено гримасой невыносимого страдания. Он держался за щеку. Его «чуйка» на нечисть, всегда проявлявшаяся зубной болью, сейчас, видимо, выжигала ему челюсть. За спиной жандармов в панике топтались слуги — горничные в белых чепчиках и старый лакей.

Отец и сын Сыромятниковы даже не обернулись на шум. Савва Никитич и Иван застыли на своих местах, словно изваяния. Их глаза окончательно остекленели, превратившись в два мутных бельма. Подполковник резко отодвинул стул, его рука инстинктивно дёрнулась к скрытому под сюртуком оружию, но я едва заметным жестом остановила его. Рано. Нужно, чтобы она проявила себя полностью.

— Назад, Арсений Николаевич! — мой голос прозвучал на удивление ровно и холодно. — Пули её не возьмут. Только разозлите.

Вода прибывала пугающе быстро. Она уже скрыла щиколотки,