Госпожа Туманова. Коллекция проклятий - Сандра Барро

— Ваня, — тихо позвала я, чувствуя, как печать под лопаткой медленно остывает.

Юноша поднялся, шатаясь, посмотрел на свои руки, которыми ещё утром обнимал отца, и его передёрнуло от отвращения.

— Я не могу здесь оставаться, — его голос звучал надломлено. — Каждое слово, каждый вздох в этом доме был ложью. Я... я уйду. В Валаамский монастырь, в пустынь — куда угодно, где можно отмолить этот кошмар. Я видел ад... И больше не хочу иметь ничего общего с миром, где такое возможно.

Он развернулся и, не оглядываясь, побрёл к выходу, переступая через прах тех, кто когда-то было его семьёй. Соколов хотел его остановить, но я коснулась его рукава.

— Оставьте его, Арсений Николаевич. Это единственный путь для него не сойти с ума.

Глава 70

Когда я вышла на крыльцо, меня ослепило весеннее яркое, равнодушное солнце. После удушливого, пропитанного болотными испарениями полумрака дома свежий воздух казался почти колючим. Я жадно вдохнула, чувствуя, как под лопаткой пульсирует, постепенно остывая, печать. Она выполнила свою работу, но цена... Цена всё ещё стояла у меня перед глазами в виде костей, бывшими когда-то Саввой Никитичем.

Ваня прислонился к старой липе, его плечи мелко подрагивали. Рядом с ним, засунув руки за пояс, стоял ефрейтор Сомов. Его худощавое лицо выражало смесь сочувствия и чисто крестьянской практичности.

— Погодь ты бежать куда-то, — долетел до меня его приглушённый голос. — Тебе вообще идти куда можно? Ты теперь сам остался. Батюшку похоронить надо по-человечески, да и с наследством решить. А а там уж куда хошь: али в монастырь, али жисть новую начинай. Так что, паря, есть куда податься? Что у тебя с деньгами-то? Ежели не знаешь где, так я помогу найти: умение у меня...

Я невольно покачала головой. Сомов, наш «нюхач» на золото и клады, в своём репертуаре. Он не был злым или алчным, просто в его мире всё имело материальную опору. Но сейчас его простые земные слова могли сбить Ивана с того единственного пути, который отделял его от безумия. Парень только что видел, как его семья превратилась в прах, и предлагать сейчас искать спрятанные покойным отцом ассигнации было всё равно что лечить открытую рану грязным подорожником.

Я коротко кивнула Жаргалу. Тот понял без слов. Он мягко, но настойчиво взял Ивана под локоть и увёл в сторону экипажей, подальше от практических советов Сомова.

Теперь оставалось самое сложное. Я чувствовала на себе взгляд Арсения Николаевича — тяжёлый, испытующий, полный вопросов, на которые у меня само́й не было безопасных ответов. Он стоял чуть поодаль, наблюдая, как жандармы выводят из флигеля прислугу. Люди щурились от света, жались друг к другу, в их глазах плескался суеверный ужас. Они жили в этом доме, служили «трясинному отродью», не осознавая, в какую бездну заглядывают каждый день.

«Что я ему скажу?» — эта мысль настойчиво стучала в голове, вторя уже выровнявшемуся пульсу. Сказать правду — значит признать себя причастной к силам, которые в представлении обер-прокурора и самого Соколова ничем не лучше тех, что мы только что уничтожили. Назвать это «внезапным озарением»? Слишком неубедительно для человека с его аналитическим умом.

Медленно пошла к командиру, поправляя перчатки. Нужно было действовать осторожно. В глазах мужчины я видела не просто любопытство, а ту самую границу, за которой заканчивается служебное партнёрство и начинается подозрительность закона.

— Арсений Николаевич, — я остановилась в паре шагов, глядя на то, как жандармы оцепляют дом. — Слуг нужно допросить отдельно. И, полагаю, им лучше не возвращаться сюда. Никогда.

Соколов повернулся ко мне. На его лице не дрогнул ни один мускул.

— С ними разберутся, Полина Андреевна, — голос подполковника был сух. — А вот как быть с тем, что я видел в зале... и с тем, что вы только что сделали... Это в протокол «о хлыстах» не запишешь.

Он сделал шаг ко мне, понизив голос, и в этом движении я уловила не страх, а пугающую сосредоточенность.

— Вы ведь понимаете, что это не было молитвой? И уж точно не было «женской интуицией». То, что вышло из ваших пальцев... Полина, кто вы на самом деле?

Я посмотрела на дом Сыромятниковых. Мокрые стены в лучах утреннего солнца казались декорацией к бездарному спектаклю. Мне нужно было решить: довериться командиру или сплести ещё одну нить лжи, которая рано или поздно затянется петлёй на моей собственной шее.

— Поедемте к нам, Арсений Николаевич, — я, наконец, повернулась к Соколову, чей взгляд буквально прожигал во мне дыру. — Надеюсь, жандармы позаботятся об этих людях. Да и попросите их... не писать доносы и протоколы. Пока мы не поговорим с вами обо всём.

Подполковник молчал долго. В его взгляде читалась тяжёлая внутренняя борьба: долг офицера ещё удерживал привычную твёрдость, но под ней уже шевелилось любопытство человека, которому довелось заглянуть туда, куда заглядывать не следовало.

Наконец он резко перевёл взгляд на Жаргала, неподвижно застывшего неподалёку. Тот всё это время хранил молчание, оставаясь за моей спиной братом и защитником, готовым в любую минуту встать между мной и опасностью.

— Сомов! — рявкнул Соколов, и ефрейтор тут же вытянулся во фрунт. — Остаёшься за старшего. Людей в дом не пускать. Дворне молчать под страхом каторги. Все бумаги — лично мне на стол, никаких копий. Понял?

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие! — козырнул Алексей, бросив на меня быстрый, понимающий взгляд.

Арсений Николаевич жестом указал на дожидавшийся экипаж.

— Прошу вас, Полина Андреевна.

Мы ехали в молчании. Город вокруг просыпался: громыхали по мостовой телеги водовозов, где-то зазывно кричал сбитенщик, звенели колокола к заутрене. Обычный мир, чистый и понятный. Соколов сидел напротив, не снимая перчаток, сцепив пальцы в замок. Когда экипаж остановился у нашего дома, он первым вышел и подал мне руку. Его ладонь была твёрдой, но я почувствовала лёгкую дрожь, которую он не смог скрыть.

В гостиной было прохладно: видимо, Степан по какой-то причине отсутствовал. Я не стала снимать шляпку, просто опустилась в кресло у камина, который Жаргал мгновенно принялся разжигать.

— Жаргал, оставь нас, — попросила я. Мой верный защитник лишь на секунду предупреждающе задержал взгляд на Соколове и бесшумно исчез за дверью.

— Итак, — Арсений Николаевич остался стоять, положив руку на эфес сабли. — Мы одни. Доносов нет. Протоколы пусты. Говорите, Полина. Что это было? Как вы… — он запнулся, подбирая слова, — как вы заставили это существо скулить у ваших ног? И чьи кости мы только